География нашей ненависти

Глава 13

Анна приехала в Судак в последних числах июня. Она сделала это намеренно, за неделю до того числа, которое указала в письмах братьям. Этой недели должно было хватить, чтобы всё подготовить. Чтобы расставить последние знаки. Она сняла комнату в самом конце улицы, упиравшейся в склон горы. Домик был старым, с толстыми стенами, хозяйка – неразговорчивой. Это устраивало.

Она привезла с собой папку с нотами и твёрдое, давно созревшее решение. Музыка, которую она писала для них троих, была закончена. Вернее, она остановилась. Дальше двигаться было некуда. Бумажные листы с аккуратно выведенными знаками казались теперь ненужной абстракцией. Звук, рождённый в пещере у моря, был мимолётен. Нужно было что-то иное. Нечто материальное и долговечное. Нечто, что они не смогут проигнорировать или выбросить. Ей пришла в голову мысль, простая и тяжёлая, как эти горные камни: нужно перевести партитуру в пространство. Сделать так, чтобы найти её, нужно было пройти маршрутом. Чтобы сложить её, нужно было действовать вместе.

Она не думала об этом как о художественном жесте. Это была практическая задача. Последняя в серии попыток. Она видела свой план ясно, как чертёж: три точки в городе, три части целого. Ей нужно было найти эти точки и подготовить их.

Первые два дня она провела, методично обходя крепость и её окрестности. Она не любовалась видами. Она оценивала локации с холодной, отстранённой внимательностью. Место для Михаила должно было быть связанным с водой, с открытым пространством, с чем-то, что резонировало бы с его показной, шумной натурой. Она выбрала Портовую башню, Астагуэрру. Она стояла прямо у кромки прибоя, массивная и пустая внутри. Под её куполом, куда вела узкая винтовая лестница, было тихо, и только гул моря доносился снизу, приглушённый толщей камня. Анна поднялась туда днём, когда туристы расходились по пляжам. Нашла на внутренней стене участок относительно гладкой кладки, скрытый выступом. Она постучала по камню костяшками пальцев. Он был твёрдым, но не монолитным.

Вечером она вернулась с маленьким рюкзаком. В нём лежали лёгкое зубило, молоток с короткой ручкой, плотная тряпица, чтобы глушить звук, и набросок нотной строки. Она ждала, пока окончательно стемнеет и сторожа не сменит ночная тишина. Потом начала работать. Камень крошился, пыль забивала нос. Она высекала не мелодию целиком, только короткую фразу – ту самую, что была его партией в их общем полонезе. Это был его голос, каким она его слышала: порывистый, с надрывом, с резким взлётом в конце. Каждый удар молотка был точным, размеренным. Она не чувствовала вдохновения. Чувствовала только напряжение в запястье и странную пустоту в голове. Когда строка из пяти тактов была готова, она внимательно осмотрела её при свете карманного фонарика. Ноты получились угловатыми, неидеальными. Так даже лучше. Пусть будет грубо, зато навечно. Рядом, тем же зубилом, она выцарапала скрипичный ключ и восклицательный знак. Условный знак. Его знак. Место было готово. Теперь он, найдя это, должен был оставить свой ответ. Или не оставить. Это уже было бы ответом.

Следующей задачей была точка для Павла. Его пространство должно было быть другим: техничным, связанным с работой и расчётом. Она узнала от местных про старые винные подвалы в крепости, про купца Сидорова.

На второй день Анна поднялась к Девичьей башне. Солнце било в спину, толкая вверх по крутой тропе. Она шла, не замечая вида, чувствуя только тяжесть в ногах и знакомое тягучее чувство внутри, похожее на сгустившуюся усталость.

После нескольких расспросов ей указали на полуразрушенный вход у внутренней стены, недалеко от Консульской башни. Спуск был завален обломками, но проход существовал. Внутри подвала пахло сыростью, затхлым деревом и ещё чем-то сладковатым, угасшим – призраком старого вина. В углу стоял каркас винтового пресса. Их работа.

Оглядевшись и постояв немного в тишине, она поднялась наверх. На смотровой площадке было ветрено. Анна прислонилась к парапету из грубого камня, дала отдых дрожащим коленям. Взор её, рассеянный, блуждал по кладке. И остановился.

Между тёсаных плит лежал другой камень - плоский, тёмный, речной. На его поверхности кто-то выбил рисунок. Два ключа. Виноград.

Она не почувствовала ни удивления, ни мистического трепета. Пришла странная, почти плоская мысль: «Ну конечно. Так и есть». Весь этот древний город, эти стены, эти камни - они все были лишь декорациями к одной и той же старой, избитой пьесе о разладе. К разным голосам, что не могут спеться. К ключам, что не поворачиваются вместе. История высекала один и тот же знак снова и снова, а люди думали, что он - только для них.

Она провела пальцем по выемкам в камне. Шершаво, холодно, бесповоротно. В этой древней работе было что-то утешительное в своей законченности. Ничего нельзя было исправить или переделать. Можно было только принять к сведению.

Её собственные знаки казались теперь суетливыми и незначительными. Этот камень был весомее.

Она отступила на шаг. Её задача здесь упростилась. Ей не нужно было ничего создавать. Нужно было лишь сделать этот знак видимым. Она взяла свою флягу, плеснула водой на древний валун. Пыль и песок смылись, тёмный базальт и белые выемки проступили четче, контрастнее. Рисунок будто выдвинулся из стены навстречу взгляду.

Вот и всё. Всё, что она могла сделать. Смыть пыль времени с чужой, давней констатации. Пусть они увидят это. Просто увидят. Два ключа и то, что их связывает. Или что должно связывать.

Она повернулась и пошла вниз, даже не взглянув на панораму бухты. В голове было пусто и тихо. Оставалась последняя точка, последнее действие. А после - только дорога и тишина, которую она теперь ждала как избавление.