География нашей ненависти

Глава 16

Сентябрь 1947 г., Старый Крым

Тишина здесь не была для неё пустой. Она гудела. Сначала, когда Анна только приехала, ей казалось, что она оглохла. После шума ленинградских трамваев, грохота восстановления, после громких, ранящих слов в купе поезда - эта горная тишь была как вата, заложенная в уши. Она ходила по пыльным улицам Солхата - теперь Старого Крыма - и ждала, когда прорвётся звук. Но звук не прорывался. Прорывалось иное.

Он просачивался через кожу. Через солнечный свет, который здесь не ярок, а густ и золотист, как старый мёд. Через запах полыни и тмина, стелющийся с предгорий. Через шорох ящерицы на горячем камне древней стены. Тишина была полна смыслов, и они давили ей на виски сильнее любого шума.

Она сняла комнату в домике на окраине, у старухи-армянки, чей сын не вернулся с войны. Окно её выходило на холм, где темнели кроны дубов, а за ними синела зубчатая гряда Агармыша. По утрам она пила крепкий, горький кофе и смотрела на эту синеву. Думала: они там, за горами. У моря. Павел в Алупке, в плену у мраморных львов и своих безупречных чертежей. Михаил в Ялте, в водовороте музыки и чужих улыбок. А она - здесь. В точке равновесия. В центре треугольника, который больше не существовал.

Её спасла работа. Не её - художницы. Чужая. В местном краеведческом музее, размещавшемся тогда в полуразрушенной мечети, были ящики с находками из раскопок Солхата: осколки поливной керамики, обломки каменных резных плит. Её попросили их зарисовать, систематизировать. Она целыми днями сидела в прохладном, сумрачном зале, и её рука, дрожавшая от внутренней лихорадки, обретала покой, ведя четкую линию по бумаге. Здесь, среди обломков прошлых цивилизаций, её собственная катастрофа казалась мелкой, почти смешной. Как сломанный горшок среди развалин дворца.

Потом был монастырь. Сурб-Хач. «Святой Крест». Ей указала на него старуха-хозяйка: «Там душа отдыхает». Анна пошла одна, по старой каменистой тропе. Лес встречал шелестом, будто перешёптывался сам с собой. А потом - стены. Суровые, из местного бурого камня, вросшие в склон. Не красота поразила, а стойкость. Шесть веков. Войны, переселения, забвение. А он стоит. В его полуразрушенной церкви она нашла следы фресок. Лики святых, почти стёртые сыростью и временем, проступали из-под штукатурки, как призраки. Она принесла кисти, тончайшие беличьи, и акварель. Не для реставрации - она не смела. Для копирования. Чтобы запечатлеть ускользающее.

Именно там, склонившись над листом, она поняла, что ищет. Она искала карту. Не географическую - ту, о которой писал Павел в своём дневнике, смешной и гениальный чудак. «Географию нашей ненависти», как он однажды в сердцах обозвал их маршрут. Нет. Она искала карту души. Той общей, троичной души, что разлетелась на осколки. Ей казалось, если она скопирует все эти древние линии - изгибы нимбов, складки одежд, направление взглядов - то сложится схема. Схема того, как можно было избежать крушения.

Она проводила в монастыре дни. Сторож, древний армянин с лицом, как из грецкого ореха, молча подносил ей кувшин с водой и лепёшку. Иногда он садился неподалёку и курил, глядя на деревья. Однажды он сказал: «Тебя не первую здесь вижу, кто ищет ответы в старых камнях. Но камни говорят только об одном: всё проходит. И боль тоже». Она ему не поверила. Ей казалось, её боль - особенная. Она была вплетена в самые тонкие шестерёнки двух самых точных механизмов, которые она знала, - в сердце Павла и в душу Михаила.

Октябрь 1947 г.

Они переписывались. Коротко, осторожно, как сапёры. Павел - о прогрессе в работе над «особым заказом». Сухие технические подробности, и между строк - немой вопрос. Михаил - открытки с видами Ялты, с весёлыми каламбурами, и в конце всегда одна и та же фраза: «Скучаю по нашему трио». В его словах была тоска по прошлому, которое уже нельзя было вернуть. Она отвечала им обоим. Павлу - об армянских миниатюрах, о чёткости линий, которая сродни часовому механизму. Михаилу - о красках осеннего леса, о песнях, что доносятся с поляны, где собираются пастухи. Она пыталась быть мостом. Но сама чувствовала, как этот мост шатается под ней.

Идея Браслета родилась в один из таких дней, когда туман заполнил долину, и монастырь парил в молочной дымке, как корабль-призрак. Анна сидела на камне у восточной стены, и в голове, совершенно чётко, возник образ. Не колье, не брошь - захотела браслет. То, что всегда на виду, на самом уязвимом месте - на запястье, где бьётся пульс. Гибкая лента из белого золота. И на ней - не драгоценные камни, а циферблаты. Три крошечных, совершенных циферблата, каждый со своим ритмом. Её пульс. Ритм шага Михаила - быстрый, пружинистый. Ритм карманных часов Павла - эталонный, педантичный. И центральный элемент - павлин. Белый павлин, символ бессмертия и тщеславия. Их общей, прекрасной и несбыточной мечты.

Она нарисовала эскиз той же ночью, при свете керосиновой лампы. Рука не дрогнула. Это был не просто проект украшения. Это был проект примирения. Механизм, который заставит их сердца биться в унисон. Техническое чудо, которое смогут создать только они, вместе. А она создаст для этого чуда достойную оправу. Они назовут это «Коллекцией Белого Павлина». Их коллекцией.

Она отправила эскиз обоим. В одном конверте с сопроводительным письмом, где изложила идею как заказ, в Ленинград. «Дорогие Павел и Михаил. Перед вами технический и художественный вызов высшей сложности. Я верю, что только ваш тандем может с ним справиться. Я жду вашего ответа и готовлюсь к работе над формой. Ваша А.».

Это была ее авантюра. Ее последняя ставка.