География нашей ненависти

Глава 23

Машина, их верный, покрытый пылью всех крымских дорог спутник, сделала последний плавный поворот, и мир перевернулся.

Совсем недавно, казалось, всего полчаса назад, их давила своими боками древняя каменная громада Кара-Дага. Воздух был густым, напоенным запахом нагретой полыни, морского бриза, запертого в бухтах, и какой-то творческой, коктебельской свободы. А теперь - не стало ничего. Ни гор, ни ущелий. Машина выкатилась на абсолютную плоскость, и эта внезапная пустота ударила в лобовое стекло, заставив обоих на секунду замереть.

Перед ними лежала степь. Бескрайняя, выцветшая до желто-серого, слегка холмистая равнина, прошитая лентой асфальта. Артём машинально приоткрыл окно, и в салон ворвался новый, незнакомый воздух. Сухой, звенящий от зноя, пахнущий пылью, чабрецом и горьковатой полынью. В нём не было и намека на прохладу.

— Киммерия, - тихо сказал он, больше для себя, вспоминая обрывки прочитанных когда-то путеводителей.

Лиза молчала, прильнув к стеклу. Её взгляд, привыкший за эти недели к сочным краскам Южнобережья, скользил по монохромному, почти инопланетному пейзажу. Эта пустота не пугала. Она оголяла. После тесных, уютных бухт, где каждый камень был на виду, эта бесконечность казалась вызовом. Здесь негде было спрятаться - ни взгляду, ни мысли.

— Жутковато, - наконец выдохнула она, не отрываясь от окна. - Но честно. Как будто всё ненужное сдуло одним ветром. Осталась только суть. Дорога и небо.

Они ехали молча, поддаваясь гипнотическому ритму прямой дороги. Степь мелькала за окном однообразной картиной, и когда сознание уже начало отключаться, на самом краю горизонта возникло пятно. Сначала размытое, будто мираж, - бледные прямоугольники многоэтажек, смутные очертания куполов. Феодосия. Она не вырастала из пейзажа, как горные городки, а словно проступала на нем, как изображение на фотобумаге, с каждым метром становясь четче, плотнее, реальнее.

Асфальт плавно перетек в городские улицы. И тут случилось второе потрясение - море. Оно открылось не постепенно, а сразу, как только они свернули за поворот: огромное, плоское, сизое под высоким солнцем. Феодосийский залив. Не бухта, а целый водный мир, прилепившийся к краю суши. После степи эта водная гладь казалась таким же абсурдом и чудом, как озеро в пустыне.

— Улица Десантников, - прочитал Артём указатель на перекрёстке. - Нам туда.

Проехав еще несколько кварталов, они свернули, и городская суета сменилась тишиной. Это была живая, немного сонная в дополуденной жаре улица. Улица Десантников. По обеим сторонам тянулись дома - старинные, в два-три этажа, с затейливой лепниной и облупившейся штукатуркой, соседствуя с более поздними, простыми постройками. Где-то здесь, в нижней её части, когда-то шумел бульвар, гуляла молодежь. Сейчас же тут царило спокойное достоинство. В тени акаций на скамейке дремал старик, из открытого окна доносились звуки фортепиано, а между домами мелькали просветы - синие щелки моря.

Они ехали медленно, высматривая синий дом с белыми ставнями. И нашли его в глубине двора, спрятанным за буйной стеной дикого винограда. Машина замерла на раскалённом от солнца гравии.

Хозяин, дядя Степан, как он представился, вышел на крыльцо не сразу. Сначала из-за угла появилась его тень, а потом и он сам - плотный, бородатый, в выцветшей тельняшке и стоптанных шлёпанцах. В руках он нёс банку с маринованными помидорами.

— Ну, приехали, - сказал он вместо приветствия, ставя банку на перила. Голос у него был хрипловатый, обкатанный, как морская галька. - Я уж думал, заплутали. Все тут плутают первый раз. Улица-то у нас не длинная, от Горького до Прямой, но кривая.

—Нормально доехали, - отозвался Артём, вылезая из машины и разминая затекшую спину.

— По степи-то как? Духота? - прищурился Степан, окидывая их и их запылённую машину оценивающим, хозяйским взглядом.

— Да, контраст после гор.

— Ага, из холодильника - прямиком на сковородку, - хрипло усмехнулся хозяин. - Ну, живые, и ладно. Ключи на гвозде в прихожей. Комната под крышей. Вид у вас будет на море, только смотреть на него надо меж крыш, у нас тут не курортный пафос. Горячая вода до десяти, пароль от Wi-Fi на роутере приклеен. Машину ставьте тут, под виноград, не помешает.

Он повернулся уходить, но на ступеньке задержался, бросив через плечо:

— А насчёт моря - не обольщайтесь. Возле порта, на набережной-то, народ говорит, иногда несёт. Не то чтобы сильно, но бывает. Это не грязь, - он сделал многозначительную паузу, - это наша речка напоминает о себе. Под землёй она там течёт, под асфальтом. Ищет выхода.

Сказав эту загадку, которой, вероятно, встречал всех новых постояльцев, дядя Степан скрылся в прохладе дома.

Комната под самой крышей встретила их приступом жары, которая стояла под деревянными стропилами. Но стоило распахнуть ставни и выйти на тесную террасу - и дыхание перехватило. Вид был не открыточным, не панорамным. Он был составным, как мозаика в калейдоскопе. Прямо под ногами - рыжие черепичные кровли, трубы, спутниковые тарелки. Чуть дальше - купол армянской церкви Святого Георгия, немой свидетель XIV века, переживший и турецкие войны, и разруху, и новое время. А между крышами, в разрывах, как в бойницах, синела та самая плоская, бескрайняя линия Феодосийского залива. Город не подступал к морю - он стоял перед ним стеной, и они смотрели на воду сквозь его щели.