География нашей ненависти

Глава 24

Утро началось с кофе на террасе. Дядя Степан, увидев их за этим занятием, одобрительно хмыкнул:

— В галерею не ходили еще? Сходите. Без нашего Ивана Константиныча - как без моря. Только найдите там один его портрет - где он молодой, смуглый, смотрит на вас как живой. Он всю свою душу в этих стенах оставил. И состояние, между прочим, городу завещал. Не каждый так может.

Это замечание задало тон. Войдя в прохладный, пахнущий старым деревом и лаком вестибюль галереи, они уже чувствовали себя не просто туристами, а почти что гостями.

Первые залы они прошли почти молча, сдавшись под напором знаменитых бурь и лунных дорожек. Перелом случился в небольшом камерном зале, где среди эскизов висел тот самый портрет - молодой Айвазовский, энергичный, с горящими глазами.

— Смотри, - тронула Лизу за локоть Артём. - Ему здесь, наверное, лет тридцать.

Артём провёл пальцем по раме старого портрета, задумавшись на секунду.

— Знаешь, что всегда меня в нём поражало? Не масштаб таланта, а то, как он его применил. Он ведь мог бы остаться в Петербурге при дворе, стать светским портретистом. Но вернулся сюда. И сделал для этого города больше, чем иной губернатор. Всё, что ты видишь вокруг - он часть этого. Его фамилия была Айвазян, кстати, Ованнес Айвазян. Армянин из Феодосии.

Он сделал паузу, глядя, как Лиза вглядывается в лицо на портрете.

— У него с детства был идеальный слух и страсть к скрипке. Он мог стать музыкантом. А стал живописцем, но, кажется, море в его картинах звучит - ты же слышишь этот гул? И ведь все эти бури он писал не с натуры, не выходя в шторм. Всё - в мастерской, по памяти. Говорил, что движение волны кистью не уловить, его нужно запомнить.

— Как наши воспоминания, - тихо отозвалась Лиза.

— Да. Только его воспоминания стали шедеврами. И его карьера - это готовый сюжет для приключенческого романа. В 24 года его картина «Хаос» так впечатлила папу римского, что тот захотел её купить. А Айвазовский подарил. Просто так. А в Риме его выставку посетил сам Уильям Тёрнер, легенда, «король света». Увидел его «Неаполитанскую ночь» и, говорят, написал восторженное стихотворение по-итальянски, назвав его гением. Представляешь? Парень из Феодосии покорил Европу.

— И после этого вернулся сюда? - удивилась Лиза.

— Именно. И тут началось самое интересное. Он не просто писал. Он строил. На свои деньги провёл в город водопровод из собственных источников, когда была засуха - и вода была бесплатной для всех. Построил здание для музея древностей, концертный зал, художественную школу. И эту галерею, конечно. Он спроектировал её сам, пристроил к своему дому, и открыл для публики в 1880-м - это был один из первых публичных музеев в России! Он завещал её городу. Весь свой мир - в дар.

Артём усмехнулся.

— А в быту был человеком с причудами. Любил гостей удивлять. Срывал этикетки с винных бутылок и рисовал свои, с морскими пейзажами. А однажды в Италии расплатился за колбасу картиной. Натуральный обмен.

— Гений и колбаса - звучит солидно, - рассмеялась Лиза.

— В этом вся его прелесть. В нём не было барского высокомерия. Он был земным. Любил свой дом, свой город, женился во второй раз в 65 лет на девушке, которая была младше него на сорок лет, и, судя по письмам, был безумно счастлив. Умер за работой, оставив на мольберте недописанный корабль.

Артём замолчал, дав Лизе впитать эти истории. Она смотрела на бушующее полотно «Девятого вала», но виде́ла, кажется, что-то другое.

— Знаешь, что меня сейчас цепляет? - наконец сказала она. - Не то, что он сделал. А то, как. Он не разбрасывался. Не метался между Петербургом, Парижем и Неаполем. Уехал, прославился - и вернулся. Всю свою славу, все деньги вложил сюда, в эти квадратные километры. Как мастер вбивает в одну точку клеймо, чтобы отметка была на века.

Артём кивнул. Его мозг, искавший всегда практические схемы, тут же откликнулся.

— Точно. Это не благотворительность. Это капиталовложение. Инвестиция с нулевой финансовой отдачей, но со стопроцентным смыслом. Он создал здесь точку притяжения. Не только для туристов. Для жизни. Водопровод, музей, школа - это инфраструктура. Без неё город бы так и остался пыльным портом.

Он повернулся к Лизе, и его взгляд стал острым, деловым.

— Наша «Секунда». Мы смотрим на неё как на долги и хлам. А если посмотреть как на такую же точку? Не музей, не антикварную лавку, а действующую мастерскую. Только ремонтировать в ней будем не только часы. Можно собирать там людей. Тех, кому интересны старые механизмы, чертежи, история. Твои художники. Мои инженеры. Делать что-то руками. Проводить мастер-классы для местных детей, чтобы они не думали, что всё крутое только в Москве делается.

Лиза внимательно слушала, и в её глазах мелькнула не мечтательность, а деловой интерес.

— То есть ты предлагаешь не хранить прошлое, а запустить его в работу? Чтобы оно приносило пользу? И, возможно, даже какую-то небольшую прибыль?

— Чтобы оно жило, - поправил Артём. - А то, что живет, рано или поздно начинает и кормить. Дед оставил нам не груз. Он оставил… стартовый капитал. В виде четырех стен, инструментов и одной легенды. Остальное - наша задача.

Он говорил не как мечтатель, а как стратег, уже просчитывающий первые шаги. И в этой практичности была лишь ясная, трезвая решимость двух взрослых людей, которые нашли не сокровище, а гораздо более ценную вещь - общее дело.