Геолог. Второй шанс

Глава 1

Мне уже давно стало казаться, что в цифре 67 скрывается тайный враждебный смысл. Враждебный не только лично мне, но и всему мужскому населению этой планеты. 67 лет были тем порогом, тем рубежом, прорваться за который мужчине оказывалось очень непросто. По крайней мере, по моим наблюдениям.

И ещё во мне постепенно поселилась уверенность, что я этот рубеж не перейду. Уверенность эта казалась не очень обоснованной – сердце, конечно, пошаливало, но в пределах разумного, и тело пока работало исправно, хотя и следовало бы сбросить килограмм так "дцать". Но уверенность сидела во мне. Так что этот свой день рождения я встречал с тревожным чувством и на семейном праздновании несколько раз ловил себя на том, что мысленно прощаюсь с предметами, которые меня окружают и с людьми, которые мне близки. Вернее, даже не прощаюсь, а как бы подготавливаюсь к этому прощанию.

Но затем дела закрутили, жизнь оказалась двигающейся по тем же самым рельсам, и я несколько успокоился. Но не до конца и эта тревога и предчувствие нет-нет, да и всплывали из глубины, никуда они не исчезали. Так что, когда у меня случился инсульт, я как будто даже и не особенно удивился. Инсульт был обидный, можно считать на ровном месте случившийся, но только какое может быть ровное место, когда эта злосчастная цифра? Это был мой первый инсульт и, как я довольно быстро понял, последний, хотя мне об этом и не говорили. Но я и сам понимал, что умираю. Тело меня не слушалось и, если бы не старания медиков, оно бы уже умерло, но умирать ему пока не давали.

Умирал я правильно – в комфорте частной клиники, с бдительным персоналом и безутешными родственниками. Впрочем, насчёт безутешности, конечно, были сомнения, но к чему на пороге смерти придираться к людям? Все живые, все человеки, все о себе думают. Я надеялся, что никого не обидел в своем завещании, но в то же время понимал, что надежда эта немного смешна – все живые, все человеки, все любят обижаться. Хоть и оставлял я немало. Ни до какого олигарха я, конечно, не дорос, но меня вполне можно было назвать довольно обеспеченным человеком. И всё равно кто-нибудь обидится.

Впрочем, мне до этого уже не было особенного дела. Подумать следовало о чем-то другом. Только о чем?

Был вечер. За занавешенными окнами скрывалась темнота, пролезшая частично и в мою палату. Краями глаз я мог видеть уютные огоньки медицинских приборов, и это мерцание настраивало на лирический лад.

Хотелось подвести итоги. Хотелось спросить себя: "Ну что, Боря Пухов, хорошая у тебя получилась жизнь? Доволен ты ей?" Хотелось спросить, но задавать себе такой вопрос оказалось страшновато, потому что отвечать на него нужно было честно, а этот честный ответ мог мне не понравиться. Я чувствовал, что он может мне не понравиться. Хотя по обычным житейским понятиям мою жизнь явно следовало признать удачной. А все равно страшно было спрашивать.

Но ведь и не задать себе сейчас такой вопрос тоже страшно? Правда ведь? Так и что страшнее? Сам ведь знаешь... Да?

Ну, так как, Боря – получилась у тебя жизнь?

А она могла быть другой?

Перед глазами быстро промелькнули несколько детских воспоминаний, милых воспоминаний с мамой и бабушкой. Тогда жизнь и не могла быть другой.

А когда? Когда она могла быть другой? И память тут же подсунула следующее воспоминание, в котором я выходил из школы, сдав последний выпускной экзамен.

Школа. В школе у меня была кличка "Пухлый". Следовало признать, вполне удачная производная от фамилии, таким я и был – пухлым. Пухлым и мягким. А ещё маменькиным сынком, за которого мама с бабушкой заранее решили, что он непременно поступит в Московский Финансовый институт. И Пухлый, конечно, поступил, и со свойственной ему старательностью в нем отучился, так и прожив всю учёбу с мамой и бабушкой. А потом со свойственной ему старательностью работал. И так же женился. И детей завел и вырастил. Сына и дочку. И стал в результате своей старательной работы довольно обеспеченным в финансовом плане человеком.

Пухлый был молодец. Осторожный, аккуратный, продуманный. Он и не хотел быть акулой капитализма, у акул жизнь была слишком тревожная, и на них самих любят охотиться. Да Пухлый и не был хищником, он был у хищников счетоводом. Всегда ведь нужны счетоводы. Это хищники не всегда нужны, а счетоводы всегда.

Даже и врагов не нажил.

Нет, Пухлый был молодец и все сделал грамотно. Тут вопрос закрыт. Да, работа была для него главнее всего. Да, маловато выделял времени и внимания жене и детям. Не получалось по-другому. Такой вот человек.

Я вспомнил нашу выпускную школьную фотографию 1972-го, свои пухлые щеки на заднем плане и неуверенную старательную улыбку. А разве мог вот этот парень лучше прожить? И что значит лучше? Никто из одноклассников не хотел в Финансовый институт. Хотели в геологи, в физики, в летчики-космонавты.

И что? Что они оставили своим детям? Что?! А вот я... Хотя я, может, тоже...

Меня внезапно будто захлестнуло одно воспоминание из той поры. Да. Пухлый иногда действительно подумывал о другом, о других возможностях. Ну так, чисто в виде фантазии. Может же человек пофантазировать немножко? Представлял он себя иногда другим. Таким, который ни за что бы не стал работать счетоводом у акул. Таким гордым, таким сильным, уверенным. Покорителем.

Хотя прекрасно понимал, что это невозможно. Просто невозможно.

А разве это действительно было невозможно?

И вслед за этим воспоминанием меня захлестнуло другое. Но теперь уже не воспоминание, а чувство, ощущение. Вот этой вот другой жизни – широкой, размашистой, свободной. Такой... Такой, которой я и не знал никогда! Такой настоящей!

И по сравнению с ней жизнь Пухлого, то есть, моя, моя собственная жизнь настоящей не казалась. Нет.

Вот чем опасен был этот вопрос. Во мне будто плотину прорвало и сквозь этот разлом буквально хлынули все застоявшиеся там обрывки желаний и чувств. Это я их обрывал и поскорее прятал. И всю жизнь этим занимался.