Гера и Лесной страж

Глава 1

Кто та женщина, которую ты покинул,
Ты покинул свой дом, и очаг,
Для того, чтобы уйти с седой старухой, создательницей вдов?
У нее нет дома, в котором можно уложить гостей,
Только одна холодная постель на всех,
Где гнездятся бледное солнце и заблудшие ледяные горы.

(Р.Киплинг, "Песнь датских женщин")

Пролетело неумолимое время, унесло на своих стремительных крыльях октябрь вместе с опавшей листвой, дождливыми и солнечными днями.

На смену пришел ноябрь, и природа словно замерла в раздумьях перед долгой зимой. Заканчивался гон у оленей и вепрей, которые вот-вот уйдут, затаятся в дальних чащобах.

Волки уже сбивались в стаи, по ночам оглашали леса своим заунывным, леденящим кровь воем.

Шум птичьих стай сменился звенящей тишиной, которая окутывала всё вокруг. Ни ярких красок, ни солнечного света, ни голубизны неба, ни пения птиц. Сырость и мрак.

Когда-то, целую вечность назад, епископ Фольквин услышал такие слова: “Если и есть время, подходящее для одиночества и размышлений, это ноябрьские дни. Тогда можно остановиться и подумать: что же дальше?”

Он вспомнил бы, кто так говорил, если бы не этот изнуряющий жар и боль в позвоночнике, от которой он временами терял сознание.

Эмеберт, его помощник, находившийся почти все время при больном, принес лекарственный отвар. Это средство давало короткое облегчение, когда можно было хоть на час заснуть. Но епископу спать было некогда, ведь на его попечении целый город! Война, осада, переговоры и передышка, за которую была заплачена непомерная цена. Теперь вот – эта изнуряющая болезнь, от которой в городе каждый день кто-нибудь умирал.

Даже сюда, во внутренние покои дворца, долетал унылый заупокойный звон и плач женщин.

Епископ медленно выпил отвар и откинулся на подушки.

В комнате было очень жарко, но убрать жаровни нельзя, ведь огонь препятствует распространению болезни.

Вот он и вспомнил, кто говорил про ноябрь. Как можно забыть, ведь это был его отец! Фольквин, тогда еще подросток, внимал серьезно, а маленькая Элинрата с нетерпением поглядывала на дверь. Вот уж кто был готов в любое ненастье мчаться на охоту и ночевать в лесу возле костра… Как он был рад, что сестра уехала из охваченного эпидемией города!

Эмеберт доложил о количестве умерших за вчерашний день. Епископ слабо улыбнулся. Страшные цифры последние несколько дней явно шли на убыль.

Продовольствия на складах хватало, и в любое другое время епископ порадовался бы этому. Однако сейчас вместо радости ощутил горечь и боль. Потливая горячка собрала в Сомюре поистине страшную жатву, потому и меньше стало едоков. Да и те, кому суждено было выжить, болели мучительно и часто не могли проглотить ни куска!

Но сейчас уже ясно: cкоро эпидемия закончится, и можно будет открыть, наконец, городские ворота.

- Ты вызвал Онтбольда? – спросил епископ.

- Его не удалось найти, ваше преосвященство.

- Что это значит? – глаза епископа гневно блеснули из-под покрасневших век. – Из города запрещено выезжать, как и впускать сюда кого-либо, а моего сенешаля не могут найти! Как только появится, ему придется ответить…

- Молю вас, не надо волноваться! Жена Онтбольда сказала, что он осматривает укрепления, но где именно, она не знает…

Епископ слабо махнул рукой.

Вспышка гнева отняла последние силы. Эмеберт видел, что его господину тяжело дышать, слова вырывались с хрипом.

Фольквин сделал знак подать еще питья и впал в полусонное забытье.

Старенький монастырский лекарь пришел сменить Эмеберта. Теперь он должен был неотлучно оставаться при епископе. Эмеберт же, кутаясь в балахон от порывов ледяного ветра, быстро прошел по обходной галерее в противоположное крыло и спустился в зал караула.

Здесь тоже было натоплено, но скорее из-за сквозняков. Несколько воинов, только что сменившись с караула, от усталости заснули прямо на полу, натянув на себя одеяла из овчин.

Еще двое коротали время за игрой в кости. Нет, сенешаля они не видели. Наверно, следит, как ремонтируются укрепления!

Норманнские катапульты в некоторых местах сильно повредили старую, еще римскую стену, и уже были случаи, когда кто-то из горожан, обезумев от страха перед страшной болезнью, пытался разобрать полуразрушенную каменную кладку и сбежать из города. Некоторые пробовали спуститься по веревке. Строжайший запрет покидать город во время эпидемии пугал людей меньше, чем болезнь. Сначала епископ сулил нарушителям кары, вплоть до смертной казни. Только одно дело – сулить, а другое – видеть перед собой рыдающую мать, которая хочет спасти жизнь последнего из оставшихся у нее детей! Казнить ее жестоко… и приведет к возмущению и бунту, а этого сейчас допускать нельзя! Поэтому его преосвященство приказал как можно скорее проверить и заделать все отверстия и бреши, а заодно усилить охрану крепостных стен.

Людей не хватало, работы продвигались медленно, а со складов то раствор забудут доставить, то инструмент не подвезут, хоть сенешаль Онтбольд и проверял все лично, и пускал в ход плетку, замечая нерадивость и лень.

Еще одной его обязанностью было предотвращать побеги и водворять в ублиет пойманных, где они должны были дожидаться суда. Поэтому надо ли удивляться, что в спину ему часто летели проклятья.

- Дочь свою спрятал, а наши дети должны здесь умирать!

- У кого власть и деньги, им все дозволено!

- Отольются им наши слезы!

Недавно какая-то старуха швырнула камень. В Онтбольда он не попал, но задел ухо коня. Напуганное животное встало на дыбы и под улюлюканье толпы чуть не скинуло всадника на мостовую. Воины ринулись вдогонку, но люди пропустили и укрыли женщину, а перед вавассорами тут же сомкнулись.

Онтбольд с тех пор стал мрачнее тучи, а работы велел ускорить.

Видимо, сегодня он решил проверить выполнение, заехал слишком далеко и не успел вовремя вернуться, доложить епископу.

Эмеберт вышел на улицу. Пора было приступать к делам. Во время болезни епископа на него легла обязанность учитывать припасы и записывать количество выданного провианта в хозяйственные книги. Молодой священник был обучен этому, однако в последнее время занимался с неохотой, часто возвращался мыслями к дням войны и осады. В той опасности и постоянном риске бурлила, как в котле, настоящая жизнь, которая сначала пугала и отталкивала, а потом он стал привыкать к этой причудливой смеси пороков и благородства, добродетели и предательства, которые часто соседствовали бок о бок.