Гера и Лесной страж

Глава 11

В Сомюре День Святого Мартина всегда отмечался весело и с размахом, а на этот раз – в особенности. По указу епископа горожан щедро кормили и поили, выставив грубо сколоченные столы с угощениями и бочки с вином на Соборной площади и улицах.

Гуляки радовались, а старики ворчали, что все это разорительно, да и не ко времени. Городская казна не выдержит этого! Лишь недавно выплатили отступное норманнам, теперь не миновать введения новых податей, а после этого в городе случилось жестокое поветрие, слезы по умершим не успели еще высохнуть. Строительство новых укреплений, ради которого и нужна была передышка в войне, не доведено до конца. И тут еще праздник, который уж точно мог быть поскромнее!

Старый казначей Руперт сокрушенно качал головой. Поделиться своими мыслями было не с кем. Да и незачем! При его должности обо всем узнают из первых рук. И он знал, насколько важно для епископа Фольквина, чтобы этот год и этот день навеки сохранились в городских анналах и людской памяти.

Ведь именно сейчас, в ноябре 884 года, в Сомюр прибыл ярл Остейн, удачливый молодой предводитель викингов. Он и раньше бывал на Луаре, разорял и предавал огню монастыри и деревни, забирая людей в рабство, но неожиданно решил оставить это в прошлом. Теперь целью Остейна было принять святое крещение вместе со своими людьми.

Случайно или умышленно норманны появились накануне Святого Мартина, когда во всей Нейстрии празднуют окончание сбора урожая и забивают скот к зиме.

Увидев с городской стены драккары, сомюрцы насторожились, хоть Остейн и велел заранее поднять повыше на мачту мирный знак – круглый щит, выкрашенный белым, да и устрашающие драконьи головы были сняты с носа каждого судна*.

Норманны встали лагерем на том же месте, где два месяца назад готовились к штурму города.

Но если тогда при их приближении в городе затрубили тревогу, стражники подняли мост, а жители бросились разводить костры, чтобы лить кипяток и смолу на осаждающих, то сейчас епископ приказал дать гостям свиней и овец для приготовления пищи, а сам вместе с приближенными прелатами начал готовиться к таинству крещения.

По договоренности с Остейном городские ворота должны были открыться для самого ярла, его сестры Дагни и десятерых норманнов, пользующихся его особым доверием.

После их крещения, которое должно было случиться в Сомюрском соборе, епископ Фольквин собирался на следующий день выйти из города в сопровождении целой свиты священнослужителей и окрестить всю команду Остейна в реке, как повелось издавна при большом количестве неофитов. Остейн легко согласился на это, хотя вода была уже очень холодной.

В торжественный день он и Дагни вступили в собор с непокрытыми головами, облаченные в длинные белые одеяния с вышитыми впереди алыми крестами. Следом шли десятеро викингов, тоже в белых одеждах.

Остейн отказался оставить оружие страже перед входом в собор. Мол, никто их них не расстается с мечом в чужой стране, что бы не привело их туда!

Епископ Фольквин не стал возражать. Видимо, рассудил, что двенадцать человек все равно не справились бы со всеми его воинами, так лучше уступить в мелочах, чтобы выиграть в главном!

Люди толпились на Соборной площади и паперти, теснили друг друга. Кому не удалось пробиться ближе к собору, запрудили соседние улицы.

Хозяйственный двор тоже был с утра полон людьми. Служки и челядинцы катили к епископскому дворцу бочки с вином и повозки с мясными тушами, тащили какую-то мебель и посуду.

И вот над площадью и крышами понесся равнодушно-торжественный звон колоколов. В толпе, за секунду до того шумной и возбужденной, вдруг воцарилась напряженная тишина. Она нарушалась только звоном, да еще воркованием голубей на карнизах, а люди словно застыли, тщетно пытаясь предвидеть, что принесет им этот день.

Среди безмолвного ожидания стоявшие на паперти расслышали тонкий детский голосок:

- Что это такое, мама?

- Тише, милый! – быстрой скороговоркой прозвучал молодой женский голос. – Сейчас ярл Остейн вступил в купель… стал христианином, понимаешь?

- Нет, вот это!

Ребенок показывал вверх, и все, кто был ближе, невольно запрокинули головы.

Там, выше колокольного звона, величественных куполов и шпилей, ветер гнал огромное, подсвеченное, как ореолом, солнечными лучами облако.

Очертаниями оно было похоже на распластавшегося в полете дракона.

На минуту облако зловеще повисло над городом, будто дракон собирался ринуться вниз, за добычей. Потом, все в той же тишине, его подхватил и унес порыв буйного ветра…

На пир, устроенный тем же вечером по случаю двойного праздника, молодой хевдинг облачился в одежды из шелка, византийской парчи и бархата с меховой опушкой. Темную голову Остейна венчал богатый золотой обруч с пламенеющими, как капли крови, крупными рубинами.

Дагни, которой были отведены во дворце просторные покои и выделены девушки-прислужницы, переоделась в роскошное платье, то самое, голубое с золотом, взятое в Волчьей крепости. А уж украшений королевской ценности на Дагни было столько, что люди не могли смотреть на нее, не жмуря глаза.

Но, оплетая косы норманнки драгоценными нитями жемчуга, прислужницы заметили, что волосы ее давно не знали ухода, от сухости хрустят, как солома, и впитали стойкий запах гари. Даже в прекрасном, будто сотканном из небесной лазури и солнечных лучей наряде эта новая христианка напоминала скорее разбойницу, чем знатную даму, и это сходство усиливал то ли полузаживший шрам, то ли след ожога на щеке. Да и голос у Дагни был слишком груб, глотка будто ороговела от штормовых ветров.