Герцогиня Эмили

Глава 2. Бумажный муж

Ночь.

Она наступила сразу, как только Сюзи, выплакавшись, наконец уснула, свернувшись калачиком на полу у моей кровати. Для неё кризис миновал: барышня жива, встала, даже поела. Для меня он только начинался.

Тьма за окном была абсолютной, без единого огонька. Такая тьма, какая бывает только в мире без электричества. Я лежала на жесткой кровати, уставившись в потолок, который терялся в черноте, и слушала, как бьется чужое сердце у меня в груди. Быстро-быстро, как у пойманной птицы.

Страх, который я так старательно отгоняла днем, теперь заполнил комнату до краев. Он был тихим, удушающим. Я никогда не вернусь домой. Никогда. Мысль была настолько простой и чудовищной, что от нее перехватило дыхание. Я вцепилась в края матраса, чувствуя, как по щекам текут горячие, беззвучные слезы. Это были слезы не Эмили Ланген, а Елены Соболевой — по потерянной жизни, карьере, будущему, по запаху кофе и звуку клавиатуры.

Истерика длилась недолго. Тело, истощенное болезнью и потрясением, быстро выдохлось. Осталась пустая, леденящая ясность. Как после похорон. Всё. Точка. Дальше — только вперёд.

Именно тогда я и услышала тихий всхлип. Сюзи. Она не спала.

— Сударыня? Вам плохо? — ее голосок дрожал в темноте.

— Нет, Сюзи. Всё в порядке. Просто… темно.

Наступила пауза. Потом скрип соломы, и ее голос послышался ближе, с края кровати.

— Вы… вы очень изменились. После лихорадки.

В ее тоне был не страх, а жалость и какое-то наивное восхищение. Для нее я была чудом: встала с одра смерти и даже не плачу.

— Лихорадка многое меняет, — честно сказала я. — Сюзи, расскажи мне то, что не успела днём. О нём. О герцоге.

И она рассказала. Обрывками, путаясь, с огромными глазами в темноте. Не столько факты, сколько слухи, страхи, обрывки разговоров, подслушанных у ключницы. «Герцог Лоренц… он страшный. Говорят, на войне он одного предателя собственноручно… но солдаты его обожают… он редко в замке, всегда на границе… замок у него мрачный, холодный, экономка всех замучила… а управляющий, он строгий, но справедливый…»

Это была мозаика из предрассудков, страхов и крупиц правды. Но даже этого хватило, чтобы картина стала чуть четче. Не муж, а функция. Не дом, а крепость. Не семья, а иерархия.

Утро пришло не резко, а прокралось серой, бессонной полосой в окно. Я не чувствовала себя отдохнувшей. Я чувствовала себя приговорённой, которая выучила наизусть обвинительное заключение и теперь готова выслушать приговор.

Сюзи, красноглазая, но уже суетливая, принесла завтрак. Овсяная каша безвкусная, трава вместо чая. Я ела механически, ощущая, как слабость в теле медленно отступает, уступая место новому чувству — целенаправленной, холодной ярости. Не на этот мир, а на свою беспомощность в нем.

— Сударыня, сегодня… сегодня приедет управляющий его светлости. За вами.

Слова Сюзи вернули меня в реальность. Приговор будет оглашен сегодня. В виде брачного контракта.

— Хорошо, — сказала я, отодвигая пустую миску. Голос звучал ровно. — Спасибо, Сюзи. Помоги мне одеться.

Платье, которое она принесла, было простым, из грубоватой шерсти, но чистым и поношенным до мягкости. Я изучала каждую деталь: крой, застёжки, ткань. Ценные данные о местном производстве.

Потом пришла она.

Крессальда вошла без стука, как хозяйка. Её платье было темнее моего, плотнее. Её глаза, цвета потускневшего олова, скользнули по мне с головы до ног — быстрая, унизительная инвентаризация.

— О. На ногах. Чудо, — её голос был ровным, безразличным. — Ты выглядишь приемлемо. Для того, что ты есть. Запомни, сегодня ты должна вести себя как тихая, благодарная мышь. Никаких истерик. Никаких глупых вопросов. Ты — товар, который я продала. И товар должен быть надлежащего качества: целый, молчаливый и послушный. Поняла?

Я не ответила. Просто смотрела на неё. Не со страхом Эмили, а с холодным, аналитическим взглядом постороннего наблюдателя. Я изучала её мимику, жесты, слышала фальшь в этой демонстративной грубости. Она боялась. Боялась, что я сорвусь, наделаю скандала, и сделка расстроится. Её власть заканчивалась сегодня, и это её бесило.

Моё молчание, видимо, её разозлило больше, чем возможные слёзы.

— Ты хоть понимаешь, какую милость я тебе оказала? Герцог! Да ты должна на коленях ползать и благодарить! Благодаря мне твоё жалкое имя теперь будет вписано в одну из древнейших родословных королевства!

«Благодаря тебе меня продали, как корову на рынке», — промелькнуло у меня в голове. Но я промолчала. Спорить с ней было нерационально.

Внизу послышался стук в главную дверь, затем приглушённые голоса. Сюзи, бледная как полотно, прошептала:

— Он здесь. Управляющий его светлости.

Мое сердце, чужое сердце, ёкнуло. Момент истины.

Мы спустились в крохотную, обшарпанную гостиную. У камина, в котором тлело всего два полена, стоял мужчина.

Он был таким, каким, по моим представлениям, и должен быть идеальный управляющий: немолодой, лет пятидесяти, с сединой у висков, одетый в тёмный, строгий кафтан без излишеств. Его поза была собранной, но не напряжённой. В руках он держал плоский кожаный футляр. Его лицо, с тонкими губами и внимательными глазами цвета старого железа, было непроницаемой маской вежливости. Он поклонился, когда я вошла — ровно настолько, насколько того требовал этикет, не больше.

— Герцогиня, добрый день, меня зовут Томас Мартин — его голос был низким, спокойным, лишённым каких-либо эмоций. — Позвольте выразить сочувствие в связи с вашей болезнью. Его светлость герцог Лоренц фон Адельберг поручил мне сопроводить вас в его замок. Надеюсь, дорога не будет для вас излишне утомительной.

Он говорил со мной как с официальным лицом, с титулом. Не как с человеком. И в этом была странная… безопасность. Здесь не было личного. Только деловые отношения.

— Благодарю вас, господин Мартин, — я ответила, удивляясь собственному умению подобрать нужные, нейтральные слова. — Я готова.