Герцогиня на службе у Короны. Кровь и Дух 2

ГЛАВА 26 ОЛИВИЯ ФОРШ

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое.

Я никогда не забуду, как впервые въехала в стены королевского замка. До этого момента весь мой мир ограничивался городом, где я родилась: шумными улицами, лавками, рынками, домами, тесно прижатыми друг к другу. Всё казалось привычным и простым — величественные здания в столице, всё равно были «человеческого» масштаба.

А здесь… здесь всё было иным. Стены замка поднимались ввысь, словно горы, — не каменные блоки, а монолитная крепость, построенная не для красоты, а для вечности. Башни уходили так высоко, что я задирала голову, и всё равно не видела конца. Ворота, через которые мы въехали, казались воротами не в дом, а в другой мир.

Мы ехали верхом, только вдвоём. Ни свиты, ни почёта. Лишь конский топот, отдающийся эхом в тишине двора. Нас остановила стража — и проверили так строго, будто мы были подозрительными путниками, а не супругами, получившими приглашение служить здесь. Пропустили нас без лишних церемоний, и мы оказались внутри, как потерянные мотыльки в огромном светильнике.

Здесь всё было знакомо и незнакомо одновременно. Каменные арки, которые должны были казаться холодными, сияли разноцветными витражами. Широкие дворы, где мог бы разместиться целый городской квартал, пустовали, и от этого казались ещё более безразмерными. Люди, которых мы встречали, не задерживали на нас взгляда: каждый спешил по своим делам, так работает слаженный механизм.

Мы сами искали управляющего замком, сами вышли на кастеляншу, и даже устроить быт пришлось без чьей-либо помощи. Ни приёма, ни приветственного ужина — ничего. Лишь ощущение, что мы крохотная песчинка, которую унесло ветром прямо в этот каменный улей.

И всё же я видела, как муж держался уверенно, с горящими глазами. Его сердце кричало: «Это наш шанс». А я… я смотрела вокруг и пыталась поверить, что смогу вписаться в этот чужой, строгий, прекрасный и пугающий мир.

И вот через некоторое время, я ощущала себя частью этого замка, я любила гулять по саду, смотреть с городских стен на столицу, стоять во дворе, прислонившись к холодному камню стены, и наблюдать за жизнью замка.

Утро шумело вокруг: стража менялась на постах, слуги торопились к кладовым и кухням, в воздухе витали запахи дыма и свежеиспечённого хлеба. Но я слушала не это. Моё внимание привлекли женские голоса — тонкие, журчащие, с колкой усмешкой в каждом слове.

— Говорят, герцог Терранс вновь приехал один. Оставил свою жену в родовом замке, — хихикнула одна из девушек, перебирая ленты в корзине.

— Ну а что, — подхватила другая, — с принцессой он теперь всегда рядом. И отношения у них… ближе, чем положено. Все это знают.

— Так и что же? Если жену он оставил, а принцесса явно глядит на короля, значит, место рядом с герцогом свободно. — В её голосе скользнула мечтательная нотка. — Любая женщина хотела бы оказаться на месте той, что сумеет его удержать.

— Побойтесь богов. А вы не думали, что жена беременна. Вот он и не везёт её сюда? — рассудила последних еще одна девушка.

Смех, сдавленные вздохи, шелест юбок. Их слова зацепились за меня, будто шипы. Я злилась, неужели нельзя быть добрыми людьми. Неужели для них чужой брак — пустая вещь? Мужчина, оставивший жену ради другой женщины, достоин лишь осуждения, а не восхищённых пересудов.

Но больше всего меня раздражали не слухи о нём — о его холодности, его якобы «близости» с принцессой. Нет. И даже не то, что темой пересудов стала моя сестра. Мы никогда не были близки: с детства между нами стояло соперничество — молчаливое, но непримиримое. Мы соревновались во всём: внимание родителей, успехи в обучении, даже наряды.

И лишь когда я покинула родной дом, я вдруг осознала, что моя душа больше не тяготится этими чувствами. Словно соперничество растворилось без влияния мачехи, оставив после себя лишь лёгкую пустоту. Я даже позволила себе подумать: может быть, когда мы обе повзрослеем и отодвинем прошлое, у нас появится что-то вроде слабого уважения друг к другу. А там, в далёком будущем, — и робкая, осторожная дружба.

Меня терзали именно эти женские голоса. Голоса женщин, для которых честь и счастье другой жены ничего не значит. Для которых чужое место в сердце и в доме мужчины — лишь лакомый кусок, который можно вырвать, если потянуться посильнее.

Я чувствовала, как сжимаются пальцы, будто сама хотела вцепиться в этих болтливых дурочек. Разве им неведомо, каково быть объектом всех взглядов? Разве они никогда не боялись стать мишенью для насмешек?

Я всё ещё ловила на себе тени чужих разговоров, когда мысли переключились на господина Форша. Он недавно получил приглашение от лорда Хоммея, а теперь получил назначение на постоянную службу. Наверное, это означало, что мне, как его жене, придётся жить здесь и искать общий язык с теми самыми девушками, что только что язвили о браке моей сестры и герцога.

Я думала о своём муже. Он часто взывал к религии и строгости нравов, и в его представлении «достойная женщина» не имела права на лишний смех или взгляд. При близком общении, я поняла насколько муж был далёк от светской жизни и, казалось, даже презирал её, но всё равно отчаянно пытался занять лучшее место при дворе.

Я видела, что господина Форша тяготит пребывание в королевском замке. Слишком много здесь было шума, лицемерия и завуалированных интриг.

Меня раздражали его страхи, которые падали и на меня холодной тенью. Он боялся любого осуждения, боялся не угодить и не соответствовать. Даже мои платья — скромные, по меркам других дам и вовсе неприметные — оказались под его пристальным взглядом. Он считал их слишком нарядными для нашего положения.

И вот я стояла во дворе, терпеливо ожидая прихода швеи, которая должна была «упростить» и без того мой скромный гардероб. В груди зрела обида. Казалось, что с каждой снятой лентой, перешитым декольте, я все больше убеждаюсь, как сильно не доверяет мне муж.

Повозка въехала во двор, колёса скрипели по камням, гружёная свёртками тканей, перевязанными золотыми шнурами. Слуги, толкаясь, торопливо снимали рулоны и раскладывали их на скамьях. Женщины восторженно перешёптывались — кто-то ахал при виде тончайшего шёлка, кто-то трогал бархат, словно боялся, что он исчезнет.