Герман Гельшац и Генрих Шульц

Герман Гельшац и Генрих Шульц

Темнота заполнила комнату почти целиком, словно густая вязкая субстанция, проникающая в каждую щель, в каждый угол. Лишь из единственного окна, стекло которого было покрыто паутиной трещин и засохшими потеками чего-то бурого, сочился тусклый вечерний свет — не столько освещая пространство, сколько делая его еще более зловещим. Этот свет был грязно-оранжевым, болезненным, как последний вздох умирающего дня. Он скользил по облупившимся стенам, по грязному полу, усыпанному мусором и непонятными пятнами, по углам, где скапливались тени, такие плотные, что казалось — в них можно утонуть.

— Кука-ре-ку!

Крик был хриплым, надтреснутым, почти человеческим по своей неестественности. Он исходил откуда-то снизу, из-под ржавой шконки у дальней стены. Там, в тесном пространстве между железной рамой и полом, лежало нечто, что когда-то было петухом. Перья слипшиеся, шея вывернута под невозможным углом, но из искривленного клюва все равно вырывались эти жуткие вопли — механические, лишенные всякого смысла, словно заевшая пластинка.

— Как вас зовут?

Голос прозвучал откуда-то из темноты — ровный, почти вежливый, но с ледяной интонацией, от которой по коже ползли мурашки.

— Генрих Шульц...

Ответ прозвучал хрипло, с надрывом. В нем слышалась боль — не физическая, нет, а что-то гораздо более глубокое, въевшееся в самую суть говорящего.

В комнате находились трое.

Первый: Упрямый и седой. Его волосы, когда-то, возможно, темные, теперь напоминали грязную стальную вату. Они торчали во все стороны, словно их хозяин долгое время рвал их в приступе ярости или отчаяния. Лицо изборождено морщинами, глубокими, как расселины в высохшей земле. Губы плотно сжаты — упрямая складка у рта говорила о том, что этот человек привык гнуть свою линию до конца, не считаясь ни с чем. Он стоял у стены, опершись спиной о холодный кирпич, и его глаза — маленькие, злые, выцветшие — смотрели в одну точку с такой интенсивностью, что казалось, он пытается прожечь взглядом саму реальность.

Второй: Дерганый и лысый. Его голова блестела в тусклом свете, покрытая испариной. На висках проступали вены — синие, пульсирующие, как будто внутри него бушевал шторм. Руки не находили покоя — пальцы постоянно дергались, сжимались и разжимались, словно хотели что-то схватить, сдавить, задушить. Он не мог стоять на месте — переминался с ноги на ногу, поворачивал голову то влево, то вправо, вздрагивал от каждого звука. Нервный тик дергал левый угол его рта, отчего казалось, что он постоянно усмехается какой-то безумной, невидимой шутке. На щеке — старый шрам, бледный и неровный.

Третий: Хромой и потлатый. Он сидел на единственном стуле в комнате — шатком, с одной короткой ножкой. Его левая нога была вытянута вперед — странно, под неестественным углом, словно она не совсем принадлежала его телу. Лицо расплывшееся, одутловатое, с нездоровым желтоватым оттенком. Нос широкий, сплюснутый, ноздри раздуваются при каждом вдохе. Глаза маленькие, свинячьи, почти скрытые под тяжелыми веками. Рот постоянно приоткрыт, из него доносится тяжелое, свистящее дыхание. На руках — короткие, толстые пальцы, похожие на сосиски.

Один из них — Я.

Кто???

Этот вопрос повис в воздухе, не требуя ответа, но сам по себе он был важен. Кто из этих троих? Упрямый? Дерганый? Потлатый? Или кто-то четвертый, скрытый в тенях, наблюдающий?

— Зачем вам усы, Шульц?

Вопрос прозвучал резко, как удар. Голос принадлежал лысому — он наклонился вперед, и в скудном свете его глаза блеснули нездоровым любопытством.

— Во имя родины.

Ответ прозвучал с такой торжественностью, с такой патетикой, что на мгновение в комнате повисла тишина. Но это была не просто тишина — это было недоумение, граничащее с абсурдом.

— Что?...

Минутная тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Можно было услышать, как в углу комнаты скребутся грызуны — мелкие, настойчивые звуки, царапанье когтей по дереву, шуршание в мусоре. Крысы. Или может быть, что-то хуже. Звук был отвратительным, но одновременно почему-то успокаивающим — он напоминал, что в этом мире есть и другие существа, занятые своими делами, безразличные к человеческой драме.

Прелестно, — подумал Шульц, и на его лице на мгновение промелькнула улыбка — кривая, неприятная, словно он вспомнил какую-то особенно удачную шутку. Он помолчал еще секунду, наслаждаясь растерянностью собеседников, а затем добавил:

— Кстати, по паспорту я Герман.

Эти слова прозвучали небрежно, почти мимоходом, словно он сообщал о погоде.

— А фамилия ваша как?

Лысоватый господин прищурился. Его глаза превратились в узкие щелочки, а на губах появилась озлобленная улыбка — кривая, обнажающая желтоватые зубы. В этой улыбке не было ни капли веселья — только холодная злоба и предвкушение чего-то мерзкого.

— Фамилия, фамилия...

Голос звучал задумчиво, протяжно, словно владелец пытался вспомнить что-то важное, что ускользало от него.

В это же время, в совершенно другом месте, в другой реальности этого искривленного мира, Миша стоял на краю грязного тротуара и смотрел на поток машин. Вечерний город гудел вокруг него — смесь звуков моторов, криков, музыки из открытых окон, лая собак. Воздух был влажным, пахло бензином, гнилью из мусорных баков и чем-то сладковатым — возможно, от забегаловки неподалеку.

— Мне нужна машина.

Миша произнес это вслух, почти торжественно, словно декларацию. Его голос дрожал от волнения. Он так долго мечтал об этом — о собственной машине, о свободе передвижения, о статусе. Он работал не покладая рук и ног — таскал мешки на складе, разгружал фуры в ночные смены, экономил на всем, даже на еде. Его пальцы были покрыты мозолями, спина постоянно ныла, но мечта была сильнее боли.