Герой из Окнаса

Глава 1

Глава 1.

Утреннее солнце заливало деревню Окнас густым, золотистым сиропом, и каждый лучик, казалось, был пропитан мёдом и обещанием чуда. Свет неторопливо стекал по соломенным крышам, путался в ветвях старых яблонь и рисовал на пыльной дороге длинные, ленивые тени. Генри стоял на пороге родного дома, вдыхая утро полной грудью. Пахло свежеиспечённым хлебом, сладким дымом из печной трубы и влажной от росы травой. Этот запах был запахом детства — уютным, надёжным, как мамины руки. Где-то за сараем заливался петух, протяжно и хрипло, словно старый трубач, объявляющий начало великого сражения. Генри улыбнулся своим мыслям. Вся его жизнь была соткана из таких вот простых, тихих мгновений, которые он впитывал, как сухая земля впитывает весенний дождь.

Отец сидел на чурбаке у крыльца и размеренно, с мягким свистом водил оселком по лезвию топора. Сталь пела тонкую, серебряную песню, и в этом звуке слышалась вековая мудрость их рода — рода смотрителей деревни, хранителей покоя Окнаса. Руки отца, большие и мозолистые, с узловатыми пальцами, двигались с отточенной точностью, которую дают лишь десятилетия труда. В каждой морщинке на его загорелом лице, в каждой капельке пота, скатывающейся по виску, читалась история их семьи — долгая, как летопись, и молчаливая, как камни, что лежали в основании их дома. Генри любил смотреть, как отец работает. В эти минуты мальчику казалось, что мир стоит прочно, как скала, и ничто не сможет поколебать его устои.

Мать развешивала бельё, и белоснежные простыни надувались парусами, хлопали на ветру, словно приветствовали новый день. Она двигалась легко, почти танцуя, и её тёмные волосы, выбившиеся из-под косынки, поблёскивали на солнце. Время от времени она оборачивалась к Генри и улыбалась той самой улыбкой, от которой на душе становилось тепло и покойно. В этом простом, домашнем волшебстве было столько тихой силы, что Генри на мгновение показалось, будто весь мир умещается в их маленьком дворике, заросшем ромашками и диким клевером.

«Когда-нибудь, — подумал Генри, провожая взглядом белое облако, похожее на странствующего рыцаря, — я тоже стану Защитником. Тем самым, о ком пишут в старых книжках с золотым тиснением и пахнущих пылью веков». Он представил сверкающий клинок, серебряные наручи, сияние древнего знамени и своё имя, произносимое шёпотом в легендах. Перед глазами вставали картины: вот он верхом на белом коне въезжает в осаждённый город, и люди встречают его ликующими криками; вот он скрещивает меч с тёмным колдуном, и молнии раскалывают небо над их головами; вот он, увенчанный лавровым венком, склоняет голову перед королём, и тот возлагает ему на плечи мантию, расшитую звёздами. Но тут же в груди что-то сжалось, и перед глазами всплыл образ: тёмный чердак родного дома, скрипучая лестница и он сам, десятилетний, вцепившийся побелевшими пальцами в перила. Он боится даже высоты собственного чердака. Какой уж тут подвиг? Генри тяжело вздохнул, и мечта поблекла, словно увядший осенний лист, сорванный ветром и унесённый в серую даль.

Мечтать о подвигах было легко, словно перелистывать страницы книги с картинками. Осуществлять — невыносимо трудно, как пытаться удержать в ладонях живую, трепещущую звезду. Судьба, известная своим коварным чувством юмора, снова подкинула ему испытание. Пусть нелепое, почти смешное, но от того не менее горькое.

Солнце уже перевалило за полуденный пик, когда Генри с деревянным мечом за поясом — подарком отца на прошлый день рождения — брёл по восточной окраине деревни. Дорога здесь раздваивалась: одна тропа вела к замку старосты, утопающему в зарослях цветущего шиповника, другая — к древнему дубу, чья раскидистая крона виднелась даже с деревенской площади. Генри направился ко второму пути, сам не зная зачем. Может быть, просто проверить, висит ли ещё на ветке его позор, его несмываемое клеймо трусости. Может быть, попытаться ещё раз. Может быть, доказать самому себе, что слова Дейзи этим утром не были лишь пустым утешением, брошенным из жалости.

Он не заметил, как из зарослей крапивы за его спиной бесшумно выскользнули три фигуры. Фокс, сын мельника, шагал впереди, поигрывая тонким ивовым прутом. Его прилизанные светлые волосы блестели на солнце, а самодовольная улыбка кривила тонкие губы. За ним, точно два сторожевых пса, трусили братья Кроу — близнецы Мартин и Томас, коренастые, с тупыми, словно вытесанными из дубовых чурок, лицами и вечно грязными кулаками. Фокс был мозгом этой троицы, насколько вообще можно было назвать мозгом сгусток злобы и зависти. Братья Кроу были его мускулами.

У дуба, на том самом месте, где утром грохнулся с ветки Генри, они его и настигли. Фокс хлестнул прутом по воздуху, и звук разнёсся по поляне резкой, звенящей нотой.

— Эй, летун, — протянул он, растягивая слова, словно смакуя каждое. — Далеко собрался? Или решил ещё разок поцеловаться с землёй?

Братья Кроу загоготали, хлопая друг друга по плечам. Их смех напоминал лай — грубый, отрывистый, лишённый и тени веселья. Генри остановился, сердце тут же забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он медленно повернулся, стараясь не показывать страха. Ладонь сама собой легла на рукоять деревянного меча. Жест был инстинктивным, почти неосознанным, но пальцы дрожали.

— Оставь меня в покое, Фокс, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось не очень.

— Оставь? — Фокс картинно приложил ладонь к уху, притворяясь, будто не расслышал. — Ты слышал, Мартин? Томас? Он просит оставить его в покое. — Он сделал шаг вперёд, и теперь между ними оставалось не больше трёх футов. От Фокса пахло мукой и потом. — А где же твоя заступница, а? Где прекрасная Дейзи, что вытирает тебе сопли и лазает по деревьям вместо тебя? Решил сегодня погулять без няньки?

Томас, тот, что был чуть выше и шире в плечах, подошёл сбоку и грубо толкнул Генри в плечо. Толчок был не сильный, скорее проверочный — как хищник пробует жертву на прочность. Генри покачнулся, но устоял. Щёки его вспыхнули румянцем, но он не опустил глаз.