Герой Ымперии

Смерть, достойная трёх некрологов, и пробуждение Героя, который не хотел вставать с кровати

Сначала я умер.

Не от пули, не от шпаги, не даже от того, что застрял в лифте с семьёй баянистов. Я умер классически, безвкусно и, что обиднее всего, статистически.

В третий десяток раз — точнее, в тридцать третий — мне прислали поздравительную СМС: «Вы снова стали избранным носителем коронованной моды!» Народная молва окрестила это «короновирусом», словно речь шла о вечеринке с тиарой. Организм, утомлённый праздниками, ответил кратким инфарктом, как бы говоря: «Извини, хозяин, но на сороковой юбилей я не подписывался».

Мне бы лечь и позвонить в скорую, но я принял решение из области высокой морали: повеситься. Причина была весомая — горе. Правда, горе было абстрактным, вроде новости о повышении тарифов на смысл жизни. Чтобы довести трагедию до абсурда, я, ведомый инфарктом, отправился к соседке — за солью. Да, да: человек, который идёт в петлю, часто сначала идёт за специями. Так на девятом этаже я и оказался — и тут меня сбила фура.

Вы спросите: «Но как?» Я отвечу честно: не спрашивайте. Фура была уверенной, деловой, как налоговый инспектор в сезон. Она появилась в коридоре девятого этажа, будто дом сдал площади под логистику. От удара я присел духом, а сердце, и без того вдохновлённое инфарктом, принялось барабанить марш «Прощание славянки».

Соседка — да будет благословенно её чувство уместности — распахнула дверь и, оценив ситуацию («муж, фура, умирающий сосед»), предложила краткий и ясный план:

— Проходите в спальню для сексуальных утех.

Инфаркт согласился раньше меня. Я же, как любой порядочный человек в состоянии клинической философии, кивнул.

Спальня встретила нас мужем соседки — крепышом, чья биография состояла из одного глагола «подозревать».

— Свеженький? — осведомился он и, проявив завидную прямоту, выкинул меня в окно.

Падение — процесс медитативный. В воздухе я успел удивиться многому. Главному — фуре на девятом этаже. Кто её туда поднял? Лифт? Грузчики-мистики? Или это метафора, которую я понял слишком буквально? Я ещё отметил, что асфальт внизу выглядит как строгая бухгалтерша, которая точно не одобрит моего отлёта, не включённого в отчет.

До земли я не долетел. Надорвался от хохота. Что поделаешь, юмор — мой последний рефлекс. Смерть, увидев, что клиент ушёл по собственному желанию, пожала плечами и расписалась в накладной: «От смеха». Так меня и записали в ведомости загробной бухгалтерии — удовольствие бесплатно, выдача кассового чека невозможна.

… А потом я проснулся.

Проснулся — громко сказано. Сначала я попытался не вставать с кровати. Это древняя техника защиты от реальности: если её не видеть, она, возможно, уйдёт. Под веками плясали солнечные зайчики в форме вопросительных знаков, шумела тишина, и пахло… воском, старыми книгами и тем видом кофе, от которого даже чашка начинает чувствовать себя графиней.

Кровать была не моей — это я понял сразу. Слишком мягкая, слишком широкая и категорически уверенная в своём происхождении. Простыни дышали льном и высокомерием. Я разлепил глаза и увидел потолок, украшенный лепниной — но лепнина была из букв. «А», «Ж», «Ы», «Ф» — они, словно ангелы орфографии, взирали на меня с укоризной и лёгким превосходством.

— Вставайте, сударь, — произнёс чей-то голос, как выстрел шампанского. — Ымперия не любит, когда её игнорируют.

У кровати стоял дворецкий, высокий и идеальный, как пунктуация в учебнике. Лицо у него было невозмутимое, но усы явно улыбались.

— Где я? — спросил я, соблюдая классический этикет попаданца.

— В Смехограде, столице Ымперии, — ответил он. — В доме Коротконоговых. Кстати, примите наши соболезнования по поводу вашей многостаночной смерти. Мы впечатлены логистикой.

— Коро… кого?

— Коротконоговы, сударь, древний род. Ваш род, если быть точным. Вы Герой — таково ваше служебное имя. Фамилия прилагается. Вы девятьсот одиннадцатый по списку живых представителей клана, но об этом позже. Сначала — кофе и краткий инструктаж.

Я сел. Кровать вздохнула так, будто я победил в частной Олимпиаде по вставанию. На столике поджидали кувшин, чашка, и газета с заголовком: «Айфоний Беззарядный снова разрядил оппозицию». Шрифт был упитан, как граф и его доходы.

— Простите, — сказал я, — но почему буквы на потолке смотрят на меня так, словно я им задолжал?

— Потому что задолжали, сударь, — мягко сообщил дворецкий. — В нашем мире Буквы — это магия. А у вашего рода — своя, фамильная, секретная азбука. Вы активировали её по пути сюда.

— По пути… сюда?

— Да. Вас сюда пристроили. По слухам, приложил руку некто Ж. Пт. Чатский. Упрямый мыслитель, энтузиаст здравого смысла — а значит, враг всему весёлому и наш главный заговорщик. Пожалуйста, не цитируйте меня в парламенте.

Я вспомнил падение, фуру на девятом, соседа-мужа, соседку и смех. Судьба, как опытная портниха, сняла с меня мерки абсурда и сшила новый костюм — с эполетами.

— Ладно, — сказал я. — И что теперь положено делать Герою?

— Прямо сейчас — не вставать.

— Что?

— Это старая традиция Коротконоговых, — пояснил дворецкий. — Герой, который не хочет вставать с кровати, обязан полежать ещё пять минут и пересмотреть приоритеты. Это смягчает удар реальности.

— Прекрасная традиция, — сказал я, и реальность действительно смягчилась.

— А через пять минут?

— Через пять минут вы встанете, сударь, наденете этот камзол и пойдёте на Бал во славу Ымперии. Вас должны увидеть, о вас должны шептаться, вас должны недооценить.

Я закрыл глаза, но не заснул — просто прислушался. Дом пел очень тихо: где-то в глубине библиотека перелистывала себя, камин кряхтел, придумав афоризм, а портреты на стенах упражнялись в сарказме. Один прадед с усами, спадавшими до пола, шепнул портретному соседу:

— Проснулся. Вид у мальца шальной, как у меня перед Черноморским походом… или это был поход в буфет?

— Сударь, — напомнил дворецкий, — пять минут прошли ещё четыре минуты назад. Ваша пунктуальность уже достойна легенды.