Герой Ымперии

Академия Волшебных Букв

Падать — это тоже грамматика. Если вдуматься, всякая пропасть — всего лишь длинное тире, поставленное между тем, что было, и тем, чего ещё не придумали. Я ухнул в тёмную шахту вместе с эхом собственного имени, и эхо вело себя как прилежный студент: повторяло за преподавателем, делало вид, что понимает, и вовремя смеялось, когда надо.

Секунда — другая — третья, и пол сам собой возник с той неизбежностью, с какой возникает примечание у сложной мысли. Я приземлился на полированную доску, и невидимые кисти заботливо стерли с моей посадки неловкость. Передо мной открылась Аудитория Снизу-Вверх — главный лекционный зал Высшей Академии Буквальных Искусств. В ней всё было наоборот: кафедра — внизу, а ступени для слушателей — выше, этаж за этажом, как если бы знания сыпались вниз, как крупа, и каждому доставалось по горсти.

На кафедре стоял Ж. Пт. Чатский, пальцем придавив к столу мою Букву «Ы», отнятую минутой назад с запястья. Буква извивалась, как кошка, которой не объяснили, чем плох диван для туалета. Над ним, на стене, висел герб Академии: раскрытая книга, из которой торчала «Ы», напоминая якорь, которым обычно ловят смысл.

— Вопрос был прост, — сказал он своим математически тёплым голосом, — что вы потеряли, когда вас нашли?

Я оглянулся: ряды уже были заполнены. Смешение мундиров, мантия разных факультетов, блеск глаз — от голода до любопытства, перешёптывания, как дождик по крыше. Между рядами шуршали Слиневинцы — зелёные от змеиной гордости, чёрные от школьной дисциплины. Их эмаль блестела: змеиная голова, зажатая скрепкой. Скрепка, по замыслу герба, «держит» дисциплину. По сути — держит страх.

Я вдохнул — и вместо ответа рассмеялся. Тихо, без зубоскальства, так, словно шутка только что прошла мимо и помахала хвостиком.

— Я потерял, — сказал я, — возможность не отвечать.

Он поднял бровь, как поднимают шлагбаум с сомнением.

— Слабовато, Герой.

— Простите, — я развёл руками. — Я же Герой, а не Ответ.

Аудитория смеяться не стала — она смекнула. Это тоньше. Смех — это выпалить; смекнуть — это отметить в тетради и подвести аккуратную черту.

— У вас будет время договаривать остальное, — сказал Ж. Пт. Чатский и вернул «Ы» на место одним ровным движением мысли. Буква скользнула ко мне, как верная собака, заняла привычный виток на запястье и успокоилась. — Но пока — поступление. Академия — это формальность, доведённая до искусства.

Из боковой двери вышел высокий человек в мантии цвета чернильной ночи. На лацкане у него поблёскивала шпилька в форме скобок. Лицо — спокойное, как у того, кто видел все глупости мира и бережно оставил их в фонде библиотеки. Это и был ректор — величавый, как кавычки в нужном месте.

— Приветствую, — сказал ректор мягко. — Я Академик Круглоскобский. Сегодня вы — событие. А события мы записываем в протокол. Сначала — лекция-вводный ноль, затем — распределение по потокам, затем — ритуал безопасности, затем — культурная программа «Позор для новичка» от наших уважаемых Слиневинцев.

Слиневинцы довольно заурчали, как шкафы, которым выдали новые замки. Я поклонился им с благодарностью: ничего так не красит утро, как чьи-то чужие планы на твой позор.

— Итак, — ректор хлопнул в ладони. По залу прошла волна мела: на воздухе возникли строки, как если бы сама грамота решила немного подзаработать на стороне. — Магия Букв. Краткий курс для тех, кто ещё не разучился читать.

Он вёл от азбуки к арифметике, от фразы к формуле, показывал, как анекдот делается заклинанием, а интонация — рычагом управления реальностью. Он произнёс пару примеров, и в зал припорхали плюшевые облака, у каждого — бумажное удостоверение личности. Одно облако осторожно приземлилось мне на плечо и шепнуло: «У вас хороший профиль для эпоса, сударь. Аккуратнее — вас легко цитировать».

— Важно различать, — продолжал ректор, — складывание букв и сложение смысла. Буквы можно сложить бездарно — получится то, что мы по традиции… публикуем. Смысл же складывается только там, где присутствует мера, органика и хороший вкус.

И он, как бы между прочим, произнёс фразу, от которой у половины аудитории подсохли чернила в глазах:

— Запомните: те, кто бездарно складывают буквы — станут писателями, а не магами.

Пауза. Сначала — шёпот возмущения, как шелест страниц в книжной лавке, где объявления «скидок» неожиданно отменили. Потом — смех. И смех этот был не злым — узнающим. В первом ряду кто-то аккуратно спрятал под скамью тоненькую тетрадку со стихами.

— Не обижайтесь, — мягко добавил ректор. — Хорошие писатели из нас получаются редко. Мы слишком заняты тем, чтобы мир держался.

Слово «держался» он произнёс так, что перила у ряда выше сами собой потуже затянули болты.

— Переходим к распределению. — Ректор сделал знак, и из-под кафедры выползла шляпа. Это была очень серьёзная шляпа, с ленточкой экзамена и подкладкой регламента. — Каждый новичок по очереди скажет свою родовую Букву, а шляпа, посоветовавшись с совестью, направит его в поток.

— А если у кого-то совесть в отпуске? — спросил кто-то из Слиневинцев.

— Тогда шляпа посоветуется с бухгалтерией, — невозмутимо ответил ректор.

Очередь двигалась быстро. Шляпа одобрительно хмыкала, покряхтывала, иногда щёлкала языком, как училка на перемене. До меня оставалось двое.

— Герой Коротконогов, — объявил распорядитель. — Родовая Буква — «Ы».

Шляпа приподнялась, рассматривая меня, как падеж рассматривает существительное перед тем, как изменить ему жизнь.

— Ох, — сказала она. — Вот с вами будет весело.

— Мне бы — осмысленно, — попросил я.

— Это взаимозаменяемо, — сообщила шляпа. — Поток: смешанно-передовой. Куратор — профессор Гротеск-Сабатини. Лекции — у мастера Нинука и доцента Пикуля по совместительству. Практика — в Зале Подлунных Экзаменов, гастрольные провалы — на совести. Следующий!

Я прошёл к своей группе. Девицы из разных факультетов следили за мной с тем пристальным участием, с каким кошки следят за канарейками, втайне мечтая стать диетологами. Я поймал пару посланных мне записок. На одной каллиграфически было выведено: «Сударь Герой, мы хотели бы обсудить с вами фонетику шёпота в нашей гостиной после вечерних колоколов. Подпись: П. П. П.» Ниже — расшифровка: «Прекрасная Полина Перестрахнова». На второй было всего два слова: «Не ешьте чужих канапе». Подпись — маска павлина.