Герой Ымперии

Глава восьмая. Тайна фамильного подвала и портрет прадеда с усами до пола

Если верить семейной легенде, подвал Коротконоговых построили не строители, а сомнения: они сами нашли себе место под домом и аккуратно улеглись слоями — требовалась только полка и табличка «не беспокоить». На входе табличка была, но другая: «Запрещено без свидетеля и влажной тряпки». Свидетелем выступал дворецкий, тряпкой — медведь Гаврила (он считал себя универсальным решением).

— Сперва — портретная, — сказал Хранитель, отпирая ключами дверь, которые звенели как маленькое родословное древо. — Портреты прыгают, если к ним подкрасться со спины. Пугливые, но ласковые.

Мы вошли. Стены в полутьме светились рамами, как фонари с характером. Прадеды смотрели на меня с лёгкой жалобой: мол, почему мы висим здесь, где прохладно и пахнет картошкой? На самом конце зала — он: легендарный прадед Савватий, чьи усы спускались до пола и были завещаны потомкам «в полном объёме». На щите под рамой бронзой вычеканено: «Не наступать, не заплетать, не сдавать в аренду цирку».

— Савватий, — сказал я, — привет. Извини, что не сразу. У нас тут Айфоний, Феминора, Ж. Пт. Чатский и капельку судебных приставов.

— Молодёжь, — сказал портрет с ноткой брюзжания, приподнимая усы, — всё у вас через дверь. Мы, бывало, входили через эпиграф. Что ищете?

— Истоки, — ответил я. — И объяснения.

— Тогда вам — в шкатульный зал. Но сперва — проверка на чувство юмора. Скажи-ка, внучок, что быстрее всего остывает?

— Борщ, — ответил я. — Если есть его всерьёз.

— Годится, — хмыкнул Савватий. — Проходи.

Дверь рядом с рамой отворилась, как вежливый рот, и выпустила запахом мешковины и тайн. Мы спустились ещё на пролет — и оказались в зале с длинными рядами ящиков-писем. На каждом — фамильные ярлыки: «Счета за смех», «Жалобы от скуки», «Письма к будущим», «Планы на хорошие дни».

— Открываем? — спросил Хранитель, приподнимая крышку ящика «Планы».

— Открываем, — сказал я. — Только аккуратно: планы обижаются, когда их читают вслух.

И вот тут она сказала:

— Давайте я прочту. У меня голос для правильных обещаний.

Я обернулся. На пороге стояла она — будто появилась из примечания к жизненной важности. Высокая, очень собранная, с ямочкой на щеке, которая сама выбирала, когда выходить в свет. На ней был дорожный сюртук цвета рассудка, но рассудок на ней сидел кокетливо. В руках — записная книжка с характерным гербом: Перестрахновы!

— Её Высочество Полина Перестрахнова, — представил дворецкий, как человек, который уже три часа пытается вести себя спокойно. — Проезжала «просто мимо» — у наших ворот сейчас вся Ымперия так делает.

— И действительно, — сказала она и улыбнулась, будто извиняясь за то, что вошла и сразу понравилась. — У нас клановая делегация к вашей Феминоре, но там мужчины с кастрюлями и женщины с табуретами; я решила, что у вас в подвале будет тише. Кстати, с детства мечтала влезть в чужую тайну без разрешения.

— Разрешаю, — сказал я. — Но при одном условии: будете флиртовать не всерьёз, а в духе приличий.

— Я всегда флиртую прилично, — отозвалась она. — Просто приличия от этого краснеют.

Мы рассмеялись — невысоко, чтобы не беспокоить картошку. Полина шагнула к ящику «Планы на хорошие дни» и прочитала вслух:

— «План № 1. Встретить кого-то умного и слегка к нему привязаться».

— Это у кого было? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Но вы на меня так не смотрите, будто я уже галочка.

— А вы на меня так не улыбайтесь, будто я конспект, — ответил я.

— Договорились: вы — не конспект, я — не галочка, — она подмигнула. — Будем устными источниками.

— Ой, — сказал Гаврила, — сладко.

Хранитель кашлянул (в подвале кашляют, чтобы не обижать стены):

— Герой, вот шкатульный зал. И помните: замки здесь открываются интонацией и честностью.

Зал сиял рядами шкатулок — больших и маленьких. На ближайшей — надпись «Не открывать пока смешно». На другой — «Открыть при девятистах одиннадцати обстоятельствах». На третьей — «Любовь. Вернуть на место после использования».

— Эту — потом, — сказала Полина и тронула пальцем крышку «Любви», будто проверяя температуру.

— Осторожно, — предупредил Хранитель. — Она обижалка: если открыли и не воспользовались — шипит.

— Значит, не будем обижать, — сказала она и улыбнулась мне так, что воздух вокруг нас затеплел как чай в фарфоре. — Давайте лучше эту.

Она указала на шкатулку, отличавшуюся от прочих: на крышке — озорной чайник, а под ним надпись, каллиграфически и зло: «Проклятие чайного сервиза».

— Оу, — сказал я. — Это по расписанию у нас в другой главе, но что поделать — сюжет любит свидания вслепую.

— Согласна, — Полина прикусила губу. — Открываем?

— Кто-нибудь в курсе, что за проклятие? — спросил дворецкий.

— Насколько помню, — задумчиво произнёс портрет Савватия из-за спины, — этот сервиз ревнует. Если две чашки смотрят на одного человека — начинают биться за внимание. А если кто-то влюблён — чай всегда разливается на того, кто делает вид, что «ой, всё, не надо».

— То есть нам сейчас обливаться или влюбляться? — уточнила Полина.

— Давайте оба, — предложил я. — Но по очереди: сначала обливаемся, потом сознаёмся.

Она рассмеялась, подняла крышку — и мы услышали, как внутри шуршат фарфоровые сплетни. На свет показался чайник — пузатый, белый, с росписью ягод и гордой ручкой. За ним — шесть чашек. На каждой — золотом название: «Интрига», «Сарказм», «Скромность», «Подмиг», «Неловкость» и «Да уже да».

— Какая вам? — спросила Полина.

— Мне «Неловкость», — сказал я. — Она честнее.

— Тогда мне — «Да уже да», — сказала она и посмотрела так, будто пуристы литературы должны выйти и подышать.

Мы сели за маленький столик, который сам подкатился, потому что не хотел пропускать важный разговор. Дворецкий поставил чайник и налил — аккуратно, но «Неловкость» всё равно выплеснула лишнее на край блюдца и виновато покраснела. «Да уже да» стояла спокойно, как человек, который выбрал взрослую половину пирожного.