Гильдия Теней

21.

А в Маару пришла новая эпоха. Первичный порядок, наведённый после смуты, наращивал скелет, и подходило время всех расплат: Трибунал не останавливал своей работы ни днём, ни ночью.

            Когда объявили амнистию по всем делам, из разряда «случайных» и свершённых из-за смуты и голода, народ возликовал! Пусть эта амнистия шла медленно, ведь следовало разобрать каждое дело, найти все документы и составить указ на каждого из заключенных – а сверх этого была и ещё другая, текущая работа – неважно, важно, что вслед за оттаиванием земли и уходом голода пришла справедливость.

            Справедливость, однако, недолго существовала в одиночестве. Вскоре среди народа проскользнуло недоумение – начались процессы над врагами королевства, трона и Маары. Нет, народ, в общем-то, и не такое видел, и не о таком слышал. Но в этот раз первыми обвинителями выступал Высший Жрец Луала и Девяти Рыцарей Его. не законники, которые бывшими не бывают, назови их хоть Трибуналом, хоть Секцией, а жрецами – служителями высших сил!

            На жреца Медера – советника и высшего среди жрецов поглядывали с изумлением те, кто ничего не понимал и со страхом те, кто либо понимал, либо догадывался. Впрочем, опять же, в начале, вслед за недоумением ужас не пришел – пришло злорадство, вот, мол, получите враги! Как мы вас? Против трона и народа? а народ-то поквитается!

            Но потом народ поймал отсутствие прежних признаков процессов: трон оставался молчаливым, не распространяясь об арестах и процессах, все обвиняемые обвинялись примерно в одном и том же – в желании разрушить целостность Маары, и все отправлялись на казнь…

            А ещё все обвиняемые поддерживали короля Мираса, да будут дни его долги, ещё в его пору принца и некоторые даже называли его своим другом, но ни на одно имя его величество не отозвался, не явился ни на одну из казней и даже на судилище. Арестованные переставали для него существовать.

            В подтверждение король обратился к народу с краткой и ёмкой речью, суть которой сводилась к простому: пощады врагу быть не должно.

-Прежде дружеских и кровных уз стоит долг, - вещал Мирас скорбно, - и чем выше власть, тем больше приходится это понимать. долг существует вне времени и вне жизни одного человека. Друг сегодня, выявленный как враг, уходит врагом. Его же заслуги принимаются как искупление и не более того…

            И тот, кто умел думать на свою беду, прекрасно понял, что значат эти слова, и куда, к чему они ведут. Но если отдельный представитель народа мог задуматься, то в целом толпа пока представляла собою карнавал злорадства. Имена арестованных были на слуху: у кого по крови, или по капиталу, по деяниям – а теперь вдруг вчерашних героев обращали в ничто. Народ не успевал смаковать!

            Арестован граф Согерро? Погодите, ведь ещё вчера он хвастливо замечал, что на короткой ноге со всеми знатными советниками! Но никто из советников не проронил и слова в его защиту, когда Медер объявил на очередной проповеди:

-Отлучаю именами Луала и Девяти Рыцарей Его от небесного покровительства графа Согерро…

            И пока произносил он это – люди, посланные Арахной, уже арестовывали графа и вели его – непонимающего и сонного – в здание Трибунала. А там начиналось настоящее представление.

            Персиваль был человеком многих талантов и одним из них был очень полезный в данной ситуации: он допрашивал, снабжённый всеми полномочиями, арестованных, и либо поворачивал допрос так, что преступнику ничего не оставалось, как начать каяться, либо открыто заявлял, что если арестованный не хочет, чтобы его пытали, то пусть лучше покается сам в чем угодно и его тихо и мирно казнят – того хочет власть.

            Бывали те, кто от испуга не мог соображать. Тогда Персиваль погружал таких для острастки и пробуждения в холодную и сырую камеру-«времянку», куда не проникал даже солнечный свет и не было ни одного окна – только тюремная минимальная обстановка и железная дверь. И ни света, ни окна – ничего. Темнота.

            Бывали те, кто из упрямого бешенства или (что хуже) – из убеждений, говорили:

-Да запытайтесь!

            И если первых ещё можно было уговорить покаяться, надавливая на жизни родственников и близких, то вот со вторыми было сложнее. Вторые упорствовали, и тогда Персиваль должен был пытать по-настоящему.

            Его пытки не носили чисто физический характер. Он понимал, что на преступниках должно оставаться минимальное количество следов. Значит, пытать нужно другими способами. Например, можно лишать арестованного сна, не давая ему и глаза прикрыть, а можно – особенно, если человек с убеждениями о добродетели и милосердии, привести другого человека из заключенных, которого не казнят, а отправят скоро в другой удел, и пытать его. уже как угодно. главное – объяснить нужному упрямцу, что этот человек страдает безвинно из-за него.

            Персиваль никак не скрывал от Арахны своих методов, хоть и не предавал их огласке. Арахна не могла, в свою очередь, не знать, но молчала, соглашаясь со всем – в противном случае ей пришлось бы самой приступить к пыткам или посвятить в суть проблемы еще кого-нибудь, а это уже было опасным. Персиваль был хорошем исполнителем!

            Мука Арахны же была не только в этом знании о том, что творит Персиваль и как добивается он признаний для тех, кого велел убрать король Мирас из мира живых. проблема была не в том, что она знала про пытки – не только в этом, но и в том ещё, что ей, как советнице и главе созданного Трибунала нужно было утверждать смертный приговор. Приговор мог быть один для тех, кто перестал интересовать Мираса, но всё-таки, повинуясь королю и выполняя его волю, Арахна чувствовала постоянное беспокойство.

            Она продолжала ставить даты и подписи на протоколах и приговорах, проводила казни сама, показывая новеньким последователям палачей, как проповедовать главную идею о милосердстве в казни, но правду – это отвратительное знание правды стереть не получилось бы никак.