Гимназия ведьм

4 Евдокия

Мои фантазии мне нравились. Какой-то удивительный сказочный мир. Настроение улучшилось, я даже холод перестала чувствовать. Добралась до рынка, блуждала неторопливо между рядами, где бабы, в полотняных рубашках с вышивкой, и наброшенных сверху жилетках, призывали купить у них продукты.
- Яйца! - кричала одна, указывая на плетеные корзины. На ее шее побрякивало ожерелье из монеток. Так что впору засмотреться.
- Куры! - У этой вышивка не красная, а синяя.
- Сыр! Сметана! Самое сладкое в молоко на всю Владимировку!
Я еле успевала мысленно давать себе подзатыльник, чтобы прикрыть рот, так и распахнутый от удивления.
По рядах с продуктами, которые напоминали мне какой-то стихийный рынок возле метро, я добралась до крытых камышом навесов и настоящих торговых рядов.
Здесь народу было больше, меня толкнула какая-то женщина с двуручной корзиной, нагруженной так, что бедняга ничего не видела вокруг. И я врезалась в какого-то человека.
Он напомнил мне нашего заказчика Нейстайского Артура. Такой же худой, высокий, и со взглядом пренебрежения к окружающим.
С Нестайским у нас была долгая история взаимной неприязни. Его всегда не устраивали выполненные проекты. Их приходилось корректировать и переделывать. И он всегда настаивал на том, чтобы этим занимался лично креативный директор - то есть я. Я содрогалась каждый раз, как он него приходил заказ. И вздохнула бы с облегчением, если бы Нестайский ушел к конкурентам. Но этот гад с изощренным чувством юмора и умением издеваться над слабыми, каждый раз выбирал именно нашу фирму.
Подруги шутили, что он просто втюрился в меня, но не знает как подкатить, вот и донимает своими претензиями по работе. Типа как школьник, дергающий за косичку одноклассницу.
Тем более я удивилась, что мое воображение на фантазировало Нестайского здесь. Еле удержалась от этого, чтобы не воскликнуть: Артур Игоревич, а вы что тут делаете?
Одет он был в такую же странную одежду, как и все вокруг. Но в отличие от меня - в дорогой костюм с вышивкой и самоцветами даже - вот не могла я и себе на фантазировать какое-то шикарное платье? Даже в своих фантазиях чувствую себя перед ним растерянной студенткой.
К счастью дальше все было не так страшно. Меня угостили невероятно вкусным пирожком и послушали мои запутанные разговоры, более того. Даже брезгливое выражение лица ни разу не появилось у Арария. То есть конечно Нестайского. Но здесь он предпочитал называть себя пафосно - Холодный Азар.
Жаль было, что все это происходит под действием лекарств. Я бы определенно задержалась в этом мире, где все кажется таким интересным и сказочным.
Я вернулась к блужданиям рынком в странных ощущениях. Сожаления, пополам с утешением.
И еще где-то во внутренностях грыз червь тревоги: надо сделать то, что просила Пелагея, и поспешить. Потому что тетя будет очень недовольна. Но я отвергла эту мысль - ну что мне может сделать вымышленный персонаж?
- Едокия Тихоновна, голубочка, — меня грубо затянули в какой-то закуток между рядами, где воняло нечистотами. Я ойкнула, поворачиваясь к сморщенной старухе, которая куталась в битый мольб платок. - А похудела как, сердешная, ироды, не кормят тебя, - старая бубнила проклятия в сторону Пелагеи и ее мужа Глеба, а я медленно ее узнавала. Бабка Штепа, нянька Евдокии, которую Полозюки выгнали из дома.
Сморщенное, покрыть бороздами морщин и обвисшей кожи лицо женщины плохо укладывалась в мою память. Евдокия ее помнила румяной, как булочка веселушкой. Но с тех пор, как отец Евдокии сгинул и в дом пролез дядя-опекун Штепу было не видно.
- Что с вами случилось? - мимо воли вырвалось у меня.
- Ох, не спрашивай, дитятко, — бабушка воровато оглянулась. - Сколько мне веку осталось, доживу уже так. Я за тебя, голубушку, переживаю. Сведут тебя со свету.

- Да что со мной произойдет?
- А ты не понимаешь, зачем ты, бесприданница, поэтому Штильману сдалась? Выпьет до суха, упырь проклятый, и косточки растают, — от зловещего тона старухи стало жутко. - Слушай внимательно, дитятко. Тебе надо в гимназию, любой ценой, но поступай туда, там ни Полозюк ни Штильман тебя не достанет. Я здесь меже людьми походила, спросила. У банкира этого уже три жены сгинули, чахнут, тают, а он молодеет. Как есть вомпер. И тебя Полозюк ему сторговал уже. А за стенами гимназии они тебя не тронут.
- Я поняла, — я серьезно кивнула и запустила руку в корзину, где бренчали выделенные на покупки для Пелагеи монетки. Тратить их на Азария я побоялась, а вот помочь Штепе как раз можно - видно же, что и одежда у нее еще беднее моего, и похудела она. Но от вытянутого серебряного рубля бабка отшатнулась.
- Пелагея тебя живьем съест за эти деньги, — баба отступила в закуток. - Я у племянника сейчас приживаю, живем не богато, но на твою голову беду привлекать не буду, Бог с тобой, голубочка. Ты как вздумаешь в гимназию идти мне скажешь, невестка кума там у кухарки на подхвате, мы уже как-то подумаем, как тебе подсобить.
Баба проскользнула с закутка мимо меня, а я пожав удивленно плечами, двинулась дальше.
Купила как будто все, что тетя заказывала, и пошла домой.
- Тебя только за смертью и посылать. - с порога набросилась Пелагея. И вырвала из рук корзину с покупками. - Ворон там считала, бестолковая, — бубнила женщина, вытаскивая на деревянную поверхность стола продукты. - Капуста гнилая, пол кочана выбросить придется.
Она повернулась ко мне, кладя руки на округлые бока. Я же точно знаю, что кочан брала нормальный. Но Пелагею очевидно это не остановило.
- На обед не рассчитывай, приживалка, — прошипела она.
- Гестапо какое-то, — возмутилась я. Уже настолько я не привыкла ссориться, но это все переходило рамки разумного, что внутри начал подниматься протест.
Пелагея подступилась ближе.
- Как ты родную тетю назвала?
- Родная, как же. Троюродного дяди жена, — пробормотала я. - Третья вода на киселе.
- Ведьма неблагодарная, — щеку обожгло хлесткой пощечиной.
Я удивленно хлопнула глазами. Как-то оно для галлюцинаций все слишком реалистично. Удар чуть не сбил меня с ног, я больно ударилась об угол стола. А Пелагея вцепилась в мою косу, так дернув, что из глаз брызнули слезы.
- Я тебя научу уважению, сволочь, — она потянула меня куда-то.
В кладовку, подсказала память Евдокии. И все тело сопротивлялось этому. Но я ошиблась. Потому, что Пелагея выперла, как паровоз меня на второй этаж, и втолкнула в мою же комнату. На полу лежала целая куча разнообразного тряпья.
- И не смей мне на глаза показываться, пока все не зашьешь, — рявкнула тетя, толкая меня к тряпкам.
Я всхлипнула, сдерживая боль. Оглянулась к зеркалу - на лице горел маковым цветом отпечаток тяжелой руки.
Все меньше происходящее напоминает выдумки и фантазии. Живот снова бурчит от голода, щека печет...
А что если я и вправду попала в передрягу?