Главная мечта

ИСТОРИЯ СЕМНАДЦАТАЯ: НЕЛЮБОВЬ

Что мы знаем про любовь? Это странная штука и вряд ли кто-то возьмется точно описать, что это такое и как она возникает. Вернее, описать многие брались, но яснее от этого не стало. Приходит она неожиданно или все же чаще к тем, кто живет в ожидании любви? А если кто-то очень долго, живет в ожидании любви, десять, пятнадцать, двадцать лет, а она все не приходит? Тогда, устав от ожидания, человек может однажды решить, что он уже влюбился, что — это и есть его настоящая любовь. И он начинает приносить ей жертвы, как деревянному идолу, которого принимает за бога, чтобы длить эту иллюзию не одиночества как можно дольше, чтобы задобрить придуманное им божество своими подношениями.

Это может быть долго, иногда даже всю жизнь. Только эта иллюзия, что ты не один, страшнее самого страшного одиночества, потому что в этой сделке человек теряет себя, умолкает внутренний живой диалог, умолкает голос логики и разума. Человек не может честно посмотреть себе в глаза, потому что ему стыдно признаться в гнусной лжи, в предательстве — я больше не верю, что достоин счастья. Тогда ему даже наедине с собой будет плохо, потому что у него нет самого себя, у него есть только иллюзия любви, которая, как ширма, отгораживает его от жизни. Эта иллюзия, суррогат любви, съедает и силы, и веру, и волю.

Потом человек будет цепляться за эту ошибку, будет бояться потерять то маленькое, что отхватил себе от жизни — иллюзию, что он не один. Как это лечится? Ампутацией, отсечением и предмета, и иллюзии, но на первом этапе хотя бы предмета. Костер, не питаемый дровами, рано или поздно погаснет, только сил на такое отсечение обычно не хватает. Мало кто готов полоснуть себя лезвием по открытой ране. Уйти может только тот, кому нечего терять, кто дошел до последней грани одиночества, за ней есть освобождение. Наверно.

Саша решила переехать жить к Игорю. Утром, когда дети отправились в школу, она сообщила о своем решении Дженнифер, та, похоже, не удивилась.

— Я видела, что с вами происходит что-то и давно хотела поговорить, но не находила повода начать разговор. Ваша личная жизнь — это не наше дело, но мы же вроде как семья, вы могли бы посоветоваться со мной, если попали в затруднительную ситуацию. Мне очень жаль, что вы приняли решение уйти, дети привыкли к вам, они будут скучать, да и нам с Полом будет вас не хватать. Если я могу что-то для вас сделать, дайте мне знать. — Дженнифер помолчала какое-то время и все-таки добавила, — И если понадобятся рекомендации, мы будем рады помочь.

Они договорились, что Саша поработает у них, пока Дженнифер не найдет новую няню. И вот покатились последние деньки, Саша как будто переживала все привычные моменты заново, как-то особенно остро. Она была счастлива в этом доме, ее уважали и ценили, это была ее первая настоящая работа в Лондоне. Саше было невыносимо грустно расставаться со всем, что довелось здесь узнать и полюбить, но она не оставляла для себя шанса передумать, и не давала другим шанса переубедить ее. Игорь, по какой-то нелепой случайности, стал важнее, чем все эти близкие и любимые люди, дорогие Сашиному сердцу вещи, эта истинно английская жизнь, которой Саша так дорожила. Он стал номером один в ее листе ожидания счастья.

Саша с нежностью и болью прощалась с этим домом, с семьей, со своей чудесной спальней, уютной кухней, осенним садом за окном. Деревья уже почти все стояли по-зимнему голые, только вечнозеленые кустарники блестели жесткими листьями на солнце. Она дотрагивалась по очереди до всех предметов и подолгу стояла так, чтобы запечатлеть в памяти.

Латунная настольная лампа с зеленым абажуром из толстого стекла, старинная и очень английская, как казалось Саше. Она создавала необычный, сказочный свет, придавала особое содержание вечерам, которые Саша проводила дома. Огромное зеркало в тяжелой деревянной раме напротив входа, поначалу Саша даже боялась заглядывать в него, чтобы не увидеть привидений — ровесников этого зеркала, таким внушительным и старым оно было. Потом оно стало ее главным советчиком и даже собеседником, когда Саша собиралась на свидания или долгими вечерами в ожидании возвращения Игоря. Уютное, глубокое кресло с гнутыми деревянными ножками, оббитое мягким голубым плюшем с золотой каймой. Саша часто пододвигала его к самой двери в сад, забиралась с ногами и подолгу сидела с чашкой чая, закутавшись в клетчатый плед, подарок Люды на новоселье.

Мальчики тоже чувствовали предстоящее расставание, у них уже был опыт терять. Каждая новая потеря была для них особенно болезненной, также как и каждый новый человек воспринимался в штыки, такая защитная реакция от будущих потерь. Дженнифер сказала сыновьям, что Саша уезжает, но они не сдавались.

— А куда ты едешь? А зачем тебе туда? Ты ведь можешь съездить и вернуться, — Слава забрасывал Сашу вопросами, было видно, что ему трудно отпускать ее. Он даже старался говорить по-русски, что Саше было приятнее, Макси был более закрытым, по сравнению с братом, но Саша видела, что и ему не все равно, он помрачнел и отстранился, как будто обиделся, за то, что его снова бросают.

Для Саши мальчики тоже уже давно стали родными, она вместе с Дженнифер переживала их радости, открытия, синяки и ссадины, трудности в школе и периоды капризов и непослушания. Она многому научилась с ними, стала смелее, честнее с собой и с ними, но вот только в главном она так и не решилась посмотреть себе в глаза, вместо этого она приносила в жертву тех, кого полюбила, и кто полюбил ее.

Почему она приняла такое решение? Трудно дать однозначный ответ. Никто сам себе не враг, никто не будет намерено обрекать себя на страдания, но разве кто-то знает заранее, где эти самые страдания. Мы все живем в ожидании счастья, и каждый шаг, каждый вздох, каждое решение, по нашему глубокому убеждению, должны приближать к великому и бесконечному счастью, к счастью, каким мы его видим и понимаем. Каждый хочет быть нужным, быть полезным, если и не всему миру, то хотя бы близким и дорогим людям, хочет дарить радость, видеть благодарность в глазах, слышать спасибо, родной мой, спасибо, родная. Спасибо, что ты есть.