Главный герой не моего романа

Глава 5

На графа Ричарда Ренвира внезапно обрушилась лавина неотложных дел. Делалось всё возможное, чтобы он с утра до глубокой ночи пропадал в полях, на мельнице или в суде, возвращаясь в поместье лишь затем, чтобы на несколько часов забыться тревожным сном.

Наташа, ворочаясь в своей постели, в ярости кусала шёлк подушки, вновь и вновь задаваясь вопросом: что же творится в голове у автора, если он позволяет отцу столь беспечно отнестись к тому, что под их кровом обитает раненый незнакомец с тёмным прошлым? По всем канонам жанра и здравого смысла за ним должна была бы неотлучно бдеть вооружённая стража! Вместо этого единственным источником информации для Наташи стали восторженные шёпоты служанок, которые, словно пчёлы на мёд, слетались к новому «работнику».

Мысль о несправедливости сжимала сердце Наташи горьким комом. Ведь в книге всё было иначе — одна лишь Аврора безраздельно наслаждалась обществом Демьяна, даже не подозревая, какой ценой это ей обойдётся.

Он вошёл в её жизнь окровавленным призраком из ночи, а она, юная Аврора с глазами, слишком большими для её бледного личика, безропотно стала его ангелом-хранителем. Она отпаивала его целебными отварами, с молитвой меняла пропитавшиеся кровью повязки, и её тихий, успокаивающий голос стал единственным якорем в бушующем море его боли.

Он позволил ей заботиться о себе. Позволил её восхищённым, полным благоговения взглядам скользить по шрамам, что украшали его тело, словно карта былых сражений. Позволил её робким, трепетным пальцам касаться его раны. Для неё он был загадочным героем из далёких земель, тайной, которую её душа жаждала постичь. Для него же она была… удобной. Милой, преданной тенью, чья благоговейная, безответная любовь казалась ему такой же естественной, как солнечный свет.

Он не обманывал её. Никогда не клялся в вечной любви, не рисовал воздушных замков. Он просто… принимал её дары — её заботу, её невинность, её наивную, слепую веру. А она, подобно мотыльку, всё неумолимее обжигала свои хрупкие крылья о холодное, безразличное пламя его души. Видела в его молчаливой замкнутости — затаённую глубину чувств, в его редких, скупых улыбках — смутное обещание грядущего счастья, в его мимолётной, случайной ласке — нерушимую клятву.

А потом он ушёл. Стремительно и без оглядки, как и планировал с самого начала. Не оставив ни прощального слова, ни обнадёживающей записки. Её горькие слёзы не долетели до него — его уже мчали вперёд всепоглощающий вихрь мести и жажда власти. Он почти забыл о ней, стёр образ её бледного, одухотворённого лица в череде бесконечных сражений и новых, выгодных знакомств.

Пока спустя годы не пришло то самое роковое письмо. Она отдала свою жизнь, произведя на свет его сына и спасая его. И тогда её имя — это крошечное, незначительное имя — внезапно обрело вес в его глазах. Оно стало знаменем. Удобным и благородным предлогом, чтобы обнажить меч. Её смерть, о которой он не вспоминал и дня, стала идеальным оправданием для его захватнической войны. Он мстил за неё, клялся её светлой памятью, возвёл её в ранг святой мученицы.

Ирония судьбы была до горького цинизма жестокой. Та, чьей жизнью и любовью он так легко пренебрёг, в смерти стала краеугольным камнем его собственной легенды. Он стал Королём, вознёсшись на трон, который отчасти был воздвигнут на её безвременно угасших костях. И иногда, в редкие, выпадающие меж битвами и советами тихие минуты, он вспоминал те тёплые, уединённые дни в поместье Ренвиров. Не её любовь — нет. А ту странную, безмятежную тишину, что он чувствовал лишь рядом с ней. Тишину, которую он сам же и разбил, безмолвно уйдя в ночь.

Но всё это — наглая выдумка! Сплошная бутафория. Демьян и сам бы прекрасно справился, её помощь была ему нужна, как пятая нога. Всё это было подстроено лишь для того, чтобы в его гареме прибавилась ещё одна наивная дурочка, а в его биографии — ещё одно доказательство его «гигантской» привлекательности. Так автор ставил галочки: ещё одна влюблённая, ещё одно завоевание. И ради этих галочек была принесена в жертву целая жизнь. Какая глупая, бессмысленная смерть.

И чем дольше Наташа предавалась этим размышлениям, тем яростнее накатывала волна возмущения, сдавливая горло и заставляя кровь стучать в висках. Горькой иронией казалось то, что прозрение, такое ясное и неумолимое, посещало её лишь в полном одиночестве, когда некому было бросить в лицо это открытие.

«Папеньку… казнили как государственного преступника?» — сам по себе этот факт был чудовищен. Но сознание, пробиваясь сквозь шок, выстраивало чудовищную логическую цепь, от которой перехватывало дыхание.

«Так. Меня — убили при попытке к бегству. Папеньку — казнили по надуманному обвинению. А Демьян… — в её воображении возник образ его триумфа: он на троне, окружённый новой знатью и восторженными красавицами, — …он не просто выжил. Он преуспел! Завёл целый гарем и народил наследников!»

Она вскочила с кресла и забегала по комнате, сжимая и разжимая пальцы.

«А мой сын? — мысленный взор обратился к самому больному месту. — Тот самый ребёнок, ради рождения которого я, если верить «сценарию», должна была благородно испустить дух?» Её лицо исказила гримаса чистого, беспримесного негодования. «Его… стерли! Он даже имени не удостоился! Просто взял и испарился со страниц после того, как Демьяну понадобилось другое «несчастье» для его следующего витка величия!»

Она замерла посреди покоев, в немом отчаянии всплеснув руками.

— Да как вообще можно так писать?! — сорвалось с её губ в гнетущей тишине комнаты. — Это же не сюжет, а откровенная халтура! Главную героиню — на свалку, её ребёнка — в небытие, а так называемый «герой» в это время плодит наследников направо и налево! Сплошной бессмысленный инстинкт размножения в антураже псевдосредневековья!

Она в изнеможении рухнула в кресло, пытаясь перевести дыхание.

«Ну, ладно, «мужское фэнтези», определённые условности жанра… Но чтобы до такой степени пренебречь логикой и забыть о ключевом, по сути, персонаже? Это уже не творческая свобода, это плевок в лицо читателю! И, что важнее, в моё!»