Глаз Дракона. Хранитель

ГЛАВА 11 Перевёртыш, как самая большая угроза, или – как сохранить жизнь?

"Острова – школы света:

Звезда. Школа. <…> Для детей, с неопределившейся магией. Ученики могут проживать в ней во время обучения или только посещать занятия. Набор существ с 4 лет по человеческим меркам и аналогичным возрастам детей магических рас. <…> Крайний возраст набираемых не ограничен. <…>

Ученики принимаются на учёт в обоих магических сообществах до их полного определения, после статус пересматривается.

В зависимости от амплитуды колебания Силы, существ обучают либо двум видам магии и колдовству, либо волшебству и чародейству. Иногда всем способам управления Силы в комплексе. Включён общий курс Земных наук. <…>Набор производится среди детей Земли и сотрудничающих миров… <…>

Рассвет. Школа закрытого типа. <…> Для носителей светлой магии первой и второй степени. Обучающиеся проживают на острове, могут покидать Рассвет только во вне учебные дни с разрешения куратора. <…> Набор существ с 4 лет по человеческим меркам и аналогичным возрастам детей магических рас. Крайний возраст набора – 25 лет. <…> Включён общий курс Земных наук. <…>

Школа находится в прямой зависимости от светлого магического сообщества. <…> Набор детей из основных параллелей, отражений, любых миров. <…>

Облачный Замок. Школа закрытого типа. <…> Для носителей светлой магии первой степени. До получения разрешения от директрисы ученики проживают в школе постоянно, после одобрения получают право посещения занятий без проживания. <…> Включён общий курс Земных наук. <…>

Школа независима от магических сообществ. <…> Набор детей с 13 человеческих лет и аналогов возраста магических рас из других миров: отражений, параллелей и т.д. <…>"

Статьи из "Книги островов"

Шрамы – душевные и телесные раны прошлого. Причём, физические заметны другим, а скрытые от глаз ощущаются стократ сильнее. Оба случая неприятны, оба напоминают о трагедиях, пережитых годах… Хуже них только открытые раны, жуткие, безобразные, гнойные увечья: они кровоточат, стесняют движение, могут стать причиной заражения организма…

И о шрамах, и о ранах как никто другой, знал Тим, потому что его жизнь – история о том, как он остался один.

С самого детства Тим рос без матери, виня себя в её гибели. Нет, не столько в этом, сколько в том, что забрал её у своего отца. После тяжёлых родов, не успев и нескольких минут побыть со своим малышом, она унеслась в Иные миры. Отец Тима до самого конца оставался со своей возлюбленной, и до конца не верил в такую реальность. На следующий день после рождения Тима умерла его бабушка, Роза Михайловна. В самые тяжёлые или самые радостные дни папа мог обронить крохи воспоминаний. То в порыве рассказа волнующей истории, смутившись после, что вернулся к прошлому, то в состоянии близкому к бесповоротному отчаянию, когда нет чувств и разум затуманен, в такие времена он даже не огорчался сказанному и не пытался сменить тему. Он просто внезапно забывал о таких днях на следующий, а Тим продолжал делать вид, что ничего и не было. О бабушке в такие дни он говорил: "Завяла, как цветок… Не выдержало сердце". А в радостные дни внезапно начинал о жизни, не всегда весёлой, любой, приходящейся к слову. Тим никогда не знал, что чувствовал в такие моменты. Мальчик внимал каждому слову с благоговением, боялся их тут же больше всего на свете.

Когда Тим был маленьким, он рос, не понимая, что кроме папы должен быть кто-то ещё. Мальчик не знал, когда в первый раз он понял, кто такая мама. Что-то божественное и возвышенное, что-то, создающее идеал семейной жизни, что-то, что любит тебя не меньше отца и так же много может дать заботы и внимания. Да, он совсем не знал, что такое это "мама" для других. Казалось, ему хватало и одного отца, они были неразрывно связаны, и Тим никогда не чувствовал в чём-то нехватки. Наверное, именно из-за этой глубокой связи, мальчик и осознал чьё-то отсутствие. Нет, не для себя, а для самого близкого себе человека. Отец никогда и не думал обвинять Тима в случившемся, в его видении мира рождение сына и смерть жены никак не были взаимосвязаны. Тимофей сам искал ответы в том, о чём ему не говорили, и заблудился. В каких-то фразах, жестах, поведении – где-то зоркий взгляд ребёнка подметил ту самую недостачу. Подметил и вдруг подумал: "Это я их убил". Сначала ненавязчиво мелькала, а после день ото дня всё сильнее и сильнее застревала в сознании эта фраза. Мальчик перенимал страдания отца, его грусть и забирал себе всё больше фраз: "Это моя вина", "Лучше бы меня не было вовсе"…

Немало времени прошло с тех пор, как скинутый с верха горы снежный комочек превратился в ледяную глыбу и, наконец, обнаружил себя, выйдя за границы Тиминого сознания. Ещё больше нужно было времени, чтобы эти раны зажили; они с папой сами зашивали их и снимали швы, сами лечили воспаления, накладывали слои бинтов, лишь бы не видеть этого… Ещё больше, чтобы отказаться от своего неведения и по-настоящему пойти к исцелению. Тим смог улыбаться сам, пошёл на футбол, завёл друзей. Пришлось пройти долгим годам, чтобы разодранные до костей царапины, стали шрамами…

Отец Тима не успел найти для себя кого-то, кто смог бы стать ему столь близким, какой была его жена. Он посвятил свою жизнь медицине и сыну, двум смыслам, из-за которых смог выжить. Двум, из-за которых погиб…

Два года здоровой жизни изменили Тима, сделали его другим человеком: свободным от собственного порицания, счастливым, видящим мир вокруг невероятно ярким и ясным, полным надежд, уверенным в будущем, спокойным – ровно до того момента как он… убил своего отца. Эти события прибили его плоть гвоздями к самому дну вселенской канавы, куда всё живое сбрасывало свои нечистоты. Груз обитавшего там мрака, мерзкая вонь душевных падений, раскалённых, топящих его в трупах личинок задушенных стремлений – заслонил разум тусклой пеленой. Горе и боль лопнувшего в роковой миг сердца, разлетевшегося по сторонам, заставляли умолять только о том, чтобы гвозди вбили посильнее и не сжаливались над ним.