Глаза , которые видят слишком много

Клиент , у которого не было тени

На приём записался новый клиент. В карточке: «Алексей Семёнов, 42 года. Запрос: экзистенциальный кризис, потеря смысла».

Когда он вошел, Вера почувствовала не сразу. Он был… обычным. Приятной наружности, в дорогой, но не кричащей одежде, с усталыми, интеллигентными глазами. И только через несколько минут её внутреннее зрение, ставшее теперь тонким, почти музыкальным слухом души, уловило аномалию.

Она видела «грязь» всегда. У вруна изо рта тянулись паутинки серой липкой ваты. У труса по коже бегали мурашки-бусинки страха. У гордеца над головой дрожал ломкий хрустальный венец.

У Алексея Семёнова ничего не было.

Вообще. Ни пятнышка, ни блика, ни искажения. Он был идеально чист, как стерильный скальпель. И в этой чистоте крылась чудовищная неправильность. Человек не может быть чист. Жизнь оставляет следы. Боль, радость, ложь во спасение, мелкие подлости, тихая зависть — всё это тонким налётом, патиной, лежит на ауре. У него не было даже патины. Была пустота. Гладкая, глянцевая, бездонная пустота, которая не отражала свет, а поглощала его.

— Расскажите о себе, Алексей, — мягко начала Вера, делая первую пометку в блокноте. Не о проблеме. О себе.

Он говорил гладко, складно: успешный IT-архитектор, разведён, детей нет, хобби — альпинизм и история Византии. Слова были правильными, интонации — спокойными. Но за ними не стояло ничего. Ни вспышек ностальгии, когда он говорил о юности, ни горьковатого осадка после упоминания развода. Его слова были как белый шум.

И тогда Вера слегка напрягла зрение. Не так, как раньше, отчего мир кричал и плакал. А тонко, как настраивают струну.

И увидела.

Это была не грязь на нём. Это он сам был грязью. Его гладкая оболочка была лишь тончайшей плёнкой. А под ней копошилось, переливалось и медленно текло нечто аморфное, цвета старого свинца и гниющей маслины. Не эмоция. Не грех в человеческом понимании. Это была сама Суть Отчуждения. Абсолютная, холодная, лишённая какой-либо связи с миром людей пустота, маскирующаяся под человека.

Он не страдал от потери смысла. Он был ходячей, дышащей потерей смысла. И он пришёл к ней не за помощью.

Он пришёл за пищей.

Вера сохранила лицо. Сделала ещё одну пометку — просто чертила круги на бумаге, чтобы успокоить дрожь в пальцах.

— Ваше состояние требует глубокой работы, Алексей. Я предлагаю начать с простого упражнения. Попробуйте сегодня вечером вспомнить момент, когда вы в последний раз чувствовали себя по-настоящему живым. Не умом, а телом. Испуг, восторг, боль. Запишите это ощущение. Даже если оно кажется вам незначительным.

Он кивнул, его пустые глаза ничего не выразили. — Я постараюсь.

Когда дверь за ним закрылась, Вера несколько минут просто сидела, дыша. Воздух в кабинете был тяжёлым, будто после его визита испарилась часть кислорода.

Она подошла к окну. На улице сгущался туман, поглощая контуры зданий. Её фонарь, такой тёплый и ясный, впервые за долгое время столкнулся не с тьмой, которую можно осветить, а с туманом, который рассеивает свет, делает его беспомощным.

Она знала, что это не просто «тяжёлый клиент». Это было что-то иное. Нечеловеческое, пришедшее в её мир, в её тихую гавань.

Вера вздохнула, взяла телефон и набрала знакомый, но редко используемый номер.

— Арбитр? — сказала она, глядя, как туман за окном начинает напоминать ту самую свинцово-маслинную субстанцию. — Мне кажется, ко мне пришло Нечто. Из тех, о которых в Уставе написано в конце, красными чернилами. Да. Я буду через час. И… приготовьте крепкий чай. Полагаю, нам есть что обсудить.

Туман за окном сгустился, и на миг Вере показалось, что в его глубине, прямо напротив её окна, стоит фигура. Высокая, неясная. И смотрит.

А потом фары проезжающей машины рассеяли видение. Но чувство, ледяное и тяжёлое, осталось.

Её фонарь был зажжён. И туман впервые за многие годы ответил ему вниманием.