Глаза на костях

Глава 1

Вдох-выдох.

Не забывай дышать.

Громко, глубоко и с дрожью, чтобы ни у кого из этих людей не возникло ни малейших подозрений.

Мне приходится приложить очень много усилий, чтобы сымитировать страх. Я заставляю каждую мышцу на лице дрожать так, будто и правда не справляюсь с нахлынувшей паникой. Я проглатываю ком, который никак не хочет исчезать, и жую язык изнутри до металлического привкуса, будто он действительно мешает мне сказать хоть слово. Я пускаю слезы, чтобы они блестели на щеках, чтобы все видели: я слаба и уязвима.

Я избегаю встречаться с кем бы то ни было взглядом. Потому что глаза, как всегда повторяла бабушка, — это зеркала душ. Она говорила это, когда ловила меня на лжи, когда я пыталась спрятать что-то важное или нарушить ее запреты. Потому что если их глаза окажутся слишком яркими, слишком незаурядными, я… я могу не сдержаться.

Возможно, я всё-таки сплела пару своих маленьких пут. Запутала добро и зло в одну не различимую нить. Только бабушке не говорите. Пусть думает, что я все еще ее послушная внучка, а не кто-то совсем другой.

Все мое тело дрожит, а по лицу стекает холодный пот, смешиваясь с чужой, еще теплой кровью и оставляя липкие, бурые разводы на подбородке и шее. Кто-то из офицеров просит принести плед и увести меня отсюда поскорее, чтобы «не травмировать детскую психику». Они думают, что мне холодно и страшно, что я вот-вот потеряю сознание. Наивные. И все же я хорошая актриса перед неведущими.

Но я продолжаю смотреть на это бездыханное тело, развалившееся прямо передо мной. Его конечности изуродованы, изрезаны, пальцы оторваны. В груди зияет большая дыра, и там... не было сердца. А его лицо застыло в крике ужаса: рот перекошен, челюсть вывернута, губы посинели. Кажется, он закричал так громко, что выдохся навсегда. Но самое завораживающее — две черные ямы.

У него нет глаз. Этому мужчине кто-то выколол глазные яблоки. Причем, следует отметить, не слишком изящно.

Из пустых орбит тянутся рваные глазные нервы, напоминающие отвратительных белых червей, а на щеках и лбу застыли грубые, ляпистые брызги крови. Мне нужно больше практики.

А вот с языком получилось очень даже хорошо. Он был аккуратно, почти педантично, прибит ржавым гвоздем к трахее — прямо в том месте, где кончается подбородок и начинается горло. Кровь стекала тонкой струйкой по шее, но сам язык лежал ровно, как будто это была чья-то странная, болезненная брошка, а не часть человеческой плоти. Все было выверено относительно линии шеи — ни миллиметра в сторону. Я машинально отмечаю это, словно оценивая работу с эстетической точки зрения, и только потом с опозданием вспоминаю: сейчас я должна быть жертвой, а не созерцателем.

Этот труп жуткий. Для обычных смертных. Поэтому его вскоре накрывают простыней, чтобы лишний раз не наблюдать это «уродство» — как брезгливо морщится один дядечка-полицейский. Меня уводят оттуда и передают родителям, и ни у кого не возникает ни подозрений, ни сомнений. Кто бы стал что-то спрашивать у девочки, которая не произнесла ни слова с того момента, как ее нашли рядом с этим окровавленным месивом? «Девочка в шоке, ей столько пришлось пережить», — шепчутся взрослые, покачивая головами. И все сочувствуют мне

А я продолжаю смотреть в эти бесстыдные, закрытые тканью глаза и ухмыляюсь. Потому что в этот раз победила я.

Запах медной, сладковатой крови всё ещё стоял у меня в горле, когда реальность треснула, как тонкий лед.

— Мадмуазель? — голос с гнусавым французским акцентом выдернул меня из вязкой трясины воспоминаний.

Мне приходиться несколько раз проморгаться, чтобы безликие маски в моей голове с шипением растворились, уступая место мягкому, приглушенному свету люстр. Передо мной возникает живой человек: высокий, стройный, с уложенными назад темными волосами, аккуратно подстриженными усиками и в безупречно сидящем смокинге. Мужчина встревоженно хлопает ресницами, протягивая свою руку в белой перчатке. И я еще несколько мгновений тупо гляжу на нее.

Пальто…

Он предложил забрать мое пальто…

Мысленно я даю себе пощечину. Соберись, окаянная!

Я расстегиваю пуговицы на своем коричневом пальто, и мужчина-швейцар помогает мне его снять. Он аккуратно перекидывает его через свое плечо, и я все еще не могу развидеть то бездыханное тело в этом живом человеке.

Как же они, блядь, похожи…

— Прошу за мной, — улыбается мне миловидная хостес, делая плавный, приглашающий жест рукой.

Швейцар бросает мне вслед короткий, оценивающий взгляд. В его глазах читается немой, брезгливый вопрос: «Очередная сумасшедшая? И куда катится этот мир?» Он тут же отворачивается, возвращаясь к своей безупречной стойке, но я всё равно чувствую этот липкий осадок на коже.

Эти французы такие надменные…

Как только я оказываюсь в основном зале, мои чувства обостряются до предела. Интерьер здесь — это дерзкий, почти агрессивный симбиоз старого и нового Орлеана. Стены цвета застоявшегося, густого вина соседствуют с оголенным, шершавым кирпичом. Повсюду развешаны портреты: где-то томно улыбаются дамы в кружевных вуалях, а чуть поодаль с потускневших фотографий на зал смотрят строгие джентльмены. Мне кажется, или их невидящие нарисованные глаза действительно следят за каждым моим шагом? Между дорогими рамами затесались абстрактные полотна, призванные прикрыть безобразные трещины и потеки времени. У дальней стены тянется изящная барная стойка, инкрустированная старинной, потемневшей от времени латунью. За ней бармен в белой рубашке с закатанными рукавами и кожаных подтяжках ритмично, почти гипнотически смешивает напитки для громко смеющейся парочки.

Глянцевые журналы называли это место эталоном изысканности, расхваливая смелый дизайн и персонал, создающий «особую атмосферу». Но мой нос, привыкший к куда более сложным и опасным букетам, улавливал здесь иное: приторную сладость дорогих духов, отчаянно пытающуюся перебить запах сырого мяса с кухни, и низкий, вибрирующий гул джазовой мелодии, которая, казалось, проникала прямо под кожу. Говорили, что официанты здесь обладают почти сверхъестественной чуйкой. Что они по одному взгляду определяют, чего тебе не хватает, угадывая желания, о которых ты сама боишься признаться. Будто читают тебя, как открытую книгу.