Глаза соврут и я не исключение

Глаза соврут и я не исключение

Вопль женщины раздался на весь дом. Было бы мне дело до этой старой вороны. У меня дела важнее: рисование на холсте, купленном за 2 тысячи рублей. Жалко будет сделать лишний мазок по холсту. Жизни мне и не столько жаль. Не столько жалко, сколько жарко. Поверьте уж мне, мне не стоило ничего купить новый холст, может быть, новую кисточку. Я просто могла продать свои старые картины. В чем для меня счастье? В готовых произведениях или их создании? Наверное, в том, что просто кисть рисует меня с нуля, а потом продает мою жизнь тысячам людей на обозрение.

Я подошла к окну. Там уже суетились люди, они меня не замечали. Какое им дело до художницы, что раньше была всеми известным человеком в доме, когда горит он — горит. Слава горит вместе с человеком, когда людям появляется дело до самих себя. А мне же… До самой себя дело и по давно нету.

Я почесала растрепанные волосы. Грубые пальцы уже не чувствовали касаний. И я продолжаю рисовать. Кисть идет вверх. И по синей линии я вспоминаю свою выпускную ленту. Маленькая невинная школьница, вступающая во взрослую жизнь, легкий запах гелия, карамели и… майского теплого ветра. Линия вправо — и маленькая школьница уже бежит навстречу возлюбленному, что учился в школе напротив. Я помню твой запах волос, я помню, как ты вжимался в меня и оплетал своими длинными патлами. Вдруг его волосы загорелись, или нет, это просто легкий запах гари перебил.

Я выпила антигистаминное. У меня не было ничего другого, а я не фармацевт. Судорожная, навесу рука начала в надежде искать воду. Чай с плесенью… Я выковыривала плесень ложкой и выбросила в стену с особой ненавистью. Она со звуком вроде «хлюп!» ударилась об каркас, и у меня это должно было вызвать отвращение, но почему-то я просто с серыми, почти заплаканными, но сухими глазами таращилась на нее, желая, чтобы огонь сожрал ее быстрее меня, чтобы я поглумилась над ней.

Я села дальше. Кисточка смазывается красным цветом. И… следующий штрих. Овальный, тихий и размеренный. Я вспоминаю, как сижу посреди лестницы на мосту над железной дорогой, колонка и моя подружка. Из нее играет какой-то молодежный исполнитель, небо голубое и постепенно розовеет под своей тяжестью. Она касается меня, и я... прикасаюсь к ее волосам. Пахнет это все попкорном и сыростью дождя. Вдали едет поезд. Мы смеемся над тем, что он бесконечный. Бесконечный поезд вдаль земного шара. Мы обещаем друг другу, что будем дружить вечно, не вспоминая бывших, но из поезда пошел дым. Гарь снова ударила в нос. Я закашлялась. И легкие наполнились четким запахом дыма. Я взяла тряпку из ведра с водой и смочила ее там же. Что же, вода черная, да такая, что в ней себя не видно, но это и не страшно, когда мне остались сущие минуты. С прототипом марлевой повязки я продолжаю рисовать. Солнце. Желтой, потолще, я начала рисовать солнце.

Я сижу с матерью на кухне. Мы сидим в тишине. Она что-то жарит, но запаха нет. Птицы поют, а рядом их нету. Я уже не помню контекста, но мать не разговаривает со мной. Солнце озаряет серую кухню. Мы просто не знаем, как жить дальше. После того как он ушел, закрыв за собой дверь. Перебивать гари тут было нечего.

Кисть вот-вот должна была сделать последний мазок, как из огня вышел силуэт.

— Уходите вон из моей квартиры. Не смейте даже. Меня некому оплакивать, не приходите в больницу.

Теплая варежка подхватила меня, и кисть падает с руки, а холст остается где-то там, за дальним небосклоном горизонта. Кисть я ещё держу в руках. Но глаза — они темнеют и наполняются темными пузырями.

Я открываю глаза: передо мной сидит человек. Он тоже рисует.

— Я в раю. Не так ли?

— Ты? Нет, рано. Вообще странно, что ты думаешь, будто рай существует. Я вроде думал, ты творческая душа. Творческие натуры не живут по принципу рай или ад. Они сами рисуют свои миры. Если художник винит себя, то он погружает себя в пучину отчаяния. Если среди критики получает приятный отзыв — возносится в облака. Сам подумай. Не легче ли человеку без творческой натуры жить в чужих фантазиях? Вот именно: человек взрослеет, когда вместо чужого рая он творит свой. Ты сама знаешь, дети ещё не имеют опыта. Опыт и есть то, чем творит человек.

— Обычные мысли говоришь.

— Да, но без меня бы ты не поняла этого.

— Да какая разница, если я уже покойница?

— Нет. Ты ещё будешь жить. Ты не умрешь телесно. Но знай: в день, когда ты увидишь свои глаза без зеркала, я буду всегда рядом. И кисть не покинет твою руку.

Глаза закрыты. Но пиканье аппарата все громче отдается в ушах. Оно как будто всплывает с глубины. Глаза открываются с тяжестью. Голова болит, в горле сухо, а в палате полумрак. Холодно, очень холодно — ощущение противоестественной реальности заставляет меня интересоваться моим существованием на этой земле. Холодно, очень холодно, хоть я давно не чувствовала его. Я содрала с себя капельницу с особой болью, поковыляла в перевязке до дома. Я чувствую, где он, и знаю, что он не горел, но знаю, что жизнь моя больше не имеет смысла: ведь вместе с домом сгорело и мое желание творить.

В один момент мое творчество — нет, это было не просто творчество, это была вся моя жизнь внутри одной бумаги, натянутой на дерево за жалкие 2 тысячи рублей. Все просто сгорело. Как так? Весь мой смысл, все мое «я» вдруг в один момент стало будто бы не моим. Вся моя самость умещалась в потоке художества. Я же просто хотела уйти красиво, стать легендой, о которой будут помнить. Мораль одного человека так мала, что способна уместиться на холсте ценою в пару тысяч. Но знаете, то, что я вспоминала людей, давало мне повод оставаться живой даже в горящем изнутри доме. Человечность кончается там, где начинается эгоизм перед лицом смерти.

Я вышла на улицу. На дворе была весна. Где-то был потаивший снег. Я тихо пошла вдоль дороги, на которой никого не было. Я посмотрела в лужу. Но больше не видела там ничего, даже обещанных глаз…