Глубина цвета.

Пролог

Пролог

Санкт‑Петербург просыпался медленно.

Сырым. Серым. С тяжёлым утренним небом, похожим на непросохший холст.

Ночью снова шёл дождь, и теперь вода блестела в выбоинах старого асфальта, стекала с карнизов и собиралась в узких полосках вдоль тротуаров. Невский ещё не успел окончательно проснуться, но город уже дышал — трамвайным звоном, запахом мокрого камня, кофе и ранней выпечки.

Ольга любила Петербург именно таким.

Не парадным. Не открытчным.

Настоящим.

С облупленной штукатуркой во дворах. С мокрыми арками. С кошками на подоконниках. С крошечными кофейнями, где за стойкой стояли уставшие люди с сонными глазами и руками, пахнущими корицей.

Она остановилась у перехода, перехватила папку с нотами поудобнее и посмотрела на отражение города в чёрной воде канала.

— Ольга Сергеевна!

Она даже не обернулась.

— Если ты опять не сделал домашнее задание, я тебя сейчас утоплю прямо в Мойке.

Позади раздался счастливый детский смех.

— Я сделал!

— Тогда живи.

В неё тут же врезался вихрастый мальчишка лет восьми с огромным футляром для скрипки.

— Вы обещали сегодня показать музыку про грозу!

— Не музыку про грозу, а как композитор делает вид, что сейчас всех убьёт молнией.

— Это ещё лучше!

Ольга фыркнула.

— Господи, кого я воспитываю...

Рядом уже стояла мама мальчика — красивая усталая женщина в длинном светлом плаще.

— Простите его, пожалуйста.

— За что? Он хотя бы честный. Остальные делают вид, что любят сольфеджио добровольно.

Женщина рассмеялась.

— Вы опять их балуете.

— Я не балую. Я спасаю детскую психику.

— От чего?

— От академических музыкантов.

Мальчик захихикал.

Ольга потрепала его по волосам и пошла дальше.

Тёмные волосы выбились из небрежного пучка. Щёки раскраснелись от ветра. На губах всё ещё играла улыбка.

Она была красивой. Но не той гладкой, правильной красотой, которую любят фотографы глянцевых журналов.

Живой.

Слишком эмоциональной. Слишком подвижной. Слишком настоящей.

Она могла смеяться до слёз. Через минуту злиться. Ещё через минуту — плакать над музыкой.

И совершенно не умела быть холодной.

Музыкальный центр прятался во дворе старого дома.

Деревянная дверь привычно скрипнула.

В нос сразу ударил запах лака для паркета, старого дерева, нотной бумаги и мандаринов.

Почему здесь круглый год пахло мандаринами, Ольга не понимала уже шесть лет.

— Ольга Сергеевна пришла! — заорал кто-то из глубины коридора.

И через секунду из кабинета вылетела девочка с косичками.

— А я сама догадалась, где си-бемоль!

— Поздравляю. Осталось найти смысл жизни.

— А где он?

— Судя по ценам на кофе — не в Петербурге.

Из соседнего кабинета выглянула преподавательница вокала.

— Ты опять детям рассказываешь взрослые шутки.

— Они всё равно умнее нас.

— Это несложно.

Ольга усмехнулась и толкнула дверь своего класса.

Небольшой кабинет встретил её тёплым полумраком.

Старый рояль. Высокие окна. Потёртые стулья. Пачка цветных мелков на подоконнике.

И дети.

Шумные. Разные. Живые.

Она любила их почти болезненно.

Не сюсюкала. Не разговаривала как с идиотами. Не заставляла часами механически повторять гаммы.

Она рассказывала музыку.

У неё скрипка могла быть осенним ветром. Виолончель — тяжёлым дождём. Флейта — рыжей кошкой, которая украла сосиску и теперь убегает от хозяйки.

Дети обожали эти сравнения.

— А теперь, — сказала Ольга, хлопнув в ладоши, — представьте, что композитор влюбился.

— Опять? — трагически спросил мальчик в очках.

— Да. Композиторы вообще очень неосторожные люди.

Дети засмеялись.

— Итак. Если человек влюбился, он будет играть вот так?

Она нарочно ударила по клавишам резко и мрачно.

— Нет!

— Правильно. Так играют, когда отключили отопление.

Снова смех.

Она играла. Показывала. Сравнивала музыку с дождём, запахами, морем, кошками, булочками с корицей.

И дети вдруг переставали бояться нот.

Они начинали слышать.

К вечеру Ольга устала так, будто разгрузила вагон кирпичей.

Последняя ученица ушла почти в девять.

Девочка долго стояла в дверях.

— Ольга Сергеевна?

— М?

— А вы почему никогда не играете на концертах?

Ольга замерла.

Улыбка на секунду стала другой. Тише.

— Потому что я люблю слушать.

— Но вы же очень красиво играете.

— Спасибо.

— Папа говорит, что у вас талант.

— Твой папа просто плохо меня знает.

Девочка вдруг серьёзно нахмурилась.

— Неправда.

Ольга мягко улыбнулась.

— Иди домой, маленький защитник искусства.

Когда дверь закрылась, кабинет погрузился в тишину.

Она медленно опустилась на стул возле рояля.

Пальцы болели. Спина ныла.

Но внутри всё равно было тепло.

Она действительно любила эту работу.

Даже в самые тяжёлые дни.

Телефон завибрировал.

Марк.

Ольга устало прикрыла глаза.

— Если вы опять купили отцу какую-нибудь разваливающуюся картину, я вас заблокирую.

На том конце тихо рассмеялись.

— Добрый вечер и вам.

— Что случилось?

— Ничего.

— Марк Львович, вы звоните мне в девять вечера словом «ничего» только в двух случаях. Либо отец снова спорит с врачами, либо вы нашли очередного художника, которого никто не понимает, кроме вас.

— Сегодня оба варианта.

Ольга вздохнула.

— Он ел?

— Половину супа.

— А таблетки?

— После того как назвал меня фашистом.

— Значит, чувствует себя нормально.

Марк снова тихо засмеялся.

Его смех всегда был негромким. Будто он давно привык не шуметь рядом с чужой болью.

Марк Львович Бергер появился в их жизни, когда Ольге было лет пятнадцать.

Реставратор. Искусствовед. Человек, который умел часами говорить о живописи и при этом не казаться скучным.