Глухая симфония дна

Глава 1 - Немая мелодия тихой реки

​Его братья утягивали людей на дно. В этом была их суть, их вековое проклятие — слушать, как захлебывается в легких последний человеческий крик, и радоваться этой агонии в темноте. Но он был неправильным водяным. Он ненавидел крики.
​На дворе стоял 1835 год. Лондон стремительно менялся, содрогаясь в грохоте чугунных мостовых, гудках первых пароходов и фабричном дыму, который тяжелым саваном ложился на воду. Но на самом дне Темзы времени не существовало — там царил вечный, илистый полумрак. Из этого полумрака он и наблюдал за меняющимся миром. Он часами караулил у каменных опор Вестминстерского моста, но совсем не ради добычи. Люди считали Темзу сточной канавой империи, но для него она была огромным, чутким резонирующим телом. Стоило какому-нибудь уличной скрипке заиграть на набережной или благородным господам запеть в проплывающей карете, как вода вокруг него начинала вибрировать, пропуская сквозь себя каждую ноту.
​В эти мгновения он закрывал глаза и забывал, кто он. У него не было имени, которое могли бы выговорить человеческие губы — его горло было способно исторгать лишь глухую тишину, — но сам себя он звал Шопеном или Паганини. В своих мыслях он не был чудовищем в чешуе и речной тине. В своих мыслях он стоял на сцене залитого светом оперного театра, одетый в накрахмаленный шелковый фрак, и люди рукоплескали ему — великому маэстро, чья музыка заставляла плакать. Существо из речного ила, которому судьба дала всё для убийства — и ничего для песни


​Первые тяжелые капли лондонского дождя начали разбивать зеркало реки, когда у перил Вестминстерского моста появилась она......

Амадей — , как он мысленно называл себя сегодня, — осторожно высунул из воды лишь глаза и ноздри, прячась в густой тени гранитной опоры.
​Девушка двигалась странно, словно сломанная кукла. В ее руках был тяжелый деревянный футляр. Оглядевшись по сторонам, она дрожащими руками извлекла оттуда виолончель. Маэстро замер, затаив дыхание. Вода вокруг него натянулась, как струна, готовая принять первые звуки.
​Она коснулась смычком струн. Мелодия родилась робкая, пронзительная и чистая, она пробила сырой воздух Лондона и устремилась вниз, ко дну, заставляя сердце водяного трепетать. Но восторг длился всего мгновение. Внезапно тишину разрезала резкая, грязная, фальшивая нота. Звук словно полоснул Амадея по жабрам.
​Вглядевшись сквозь пелену дождя, он содрогнулся от ужаса: тонкие пальцы девушки, сжимавшие гриф, были изувечены. Чужие, жестокие руки намеренно переломали ей фаланги, превращая изящную кисть музыканта в беспомощное месиво. Ей больше никогда не суждено было сыграть чистый аккорд.
​Прежде чем водяной успел осознать чужую беду, девушка оттолкнула инструмент и резко, без единого крика, шагнула с перил в глубокие, холодные воды Темзы.
​Тяжелый всплеск эхом отозвался на дне. Амадей растерянно смотрел, как ее тело стремительно погружается во мрак. В его голове не укладывалось: зачем? Зачем люди так часто рвутся в его мир? Там, наверху, у них есть солнце, воздух и музыка — яркое, ослепительное, звучащее царство. Почему они так легко бросают его и уходят ко дну, где нет ничего, кроме глухой темноты и ила? Почему они бегут туда, откуда сам он всю жизнь мечтает выбраться?
​Времени на размышления не было. Речная природа велела ему оставить ее реке, позволить Темзе забрать еще одну душу. Но музыка внутри него взбунтовалась. Сделав мощный гребок ногой, он перехватил обмякшее тело девушки под воду и устремился к дальнему берегу, скрытому в густых зарослях камыша.
​Он бережно вытолкнул её на сырой песок. Она судорожно закашлялась, выплевывая речную воду — живая. Но Амадей уже не смотрел на нее.
​Его взгляд был прикован к виолончели, которая покачивалась на волнах неподалеку, медленно наполняясь водой. Оставив спасенную на берегу, водяной подплыл к инструменту, аккуратно перехватил его перепончатой лапой и, прижав к груди как самое дорогое сокровище, ушел на глубину.
​Он плыл к своей подводной яме — самому темному и уединенному месту на дне, где никто не мог его потревожить. Туда, где он наконец-то, впервые в жизни, собирался опробовать свой абсолютный слух на настоящем, осязаемом инструменте.