Гнев черного дракона

II. L'incroyable aventure

Горожане собирались у церкви еще с полудня, а на вечерней службе было не протолкнуться. Кто – замерший, кто – взволнованный, вторили молитве с благоговейными лицами, истово клали поклоны. Если бы отец Василий не знал своих прихожан годами, то, увидев их сейчас, решил бы, что попал в истинно богобоязненный приход. Но увы: большинство так погрязло в мирской суете, что для визита в храм Божий требовалась причина, и веская. Большая вода смыла людей с улиц и из домишек и принесла в церковь.

Отец Василий же в такой нелегкий час едва не опоздал на службу, вселив в сердца – в том числе, и не чуждые суеверий – еще большую тревогу. При мысли об этом кусала совесть – но стали бы укусы слабее, если бы он ни рискнул опозданием, а остался к мольбам глухим?

Ближе к пяти – отец Василий как раз досушивал у печи рясу, которая все же вырвалась на свободу и порядком промокла – пришли к нему просить помощи. Пахом с окраины – и прежде-то нелюдимый, а с прошлого года и вовсе бирюк-бирюком – был лицом черен. Падчерицы солдатки Глафиры рыдали в голос. Старшая причитала:

– Спаси, спаси, батюшка! Убили его! Мамка помирает!

Отец Василий сперва решил, что вдвоем они, вместе с Пахомом, да в толк не мог взять, что за беда. Никак солдат вернулся да расправу учинил? Но потом молчальник заговорил глухим басом – прояснил, да легче от того не стало:

– Николка-писарь удавился. В моем хлеву. А Глашка с девками утопленника отыскала. Кто – не понять. Перепугалась да рожать затеяла.

Вот так: слабые духом решили не дожидаться испытания, а сбежать от одного страха перед ним. Отец Василий перекрестился, одновременно и негодуя на слабость людскую, и искренне жалея самоубийц. Молод Николка – двадцать третий год только шел. На войну не забрали – так он все равно нашел путь из жизни долой. Наплачется хромая Аграфена: один у нее был, дурень. Каждую пылинку сдувала, хотя и говорил отец Василий – напрасно парня балует.

Однако его телу уже ничем не помочь, а живой Глафире – вполне.

Передав маленькую Фроську на попечение ее тезки Ефросиньи, что при церкви помогала да за учениками в школе следила, отец Василий пошел с ее сестрой к берегу. По пути выглядывал Учи – хотел позвать с собой, но тунгуса поблизости не оказалось. Ушагал, едва лодку выудили, да с тех пор и не возвращался.

А как пришли на место, то отец Василий на покойника даже толком и не глянул впопыхах. Перекрестил бегло, думая, как Глафиру до лечебницы довести да к службе успеть – потом отвлекся, то ее уговаривая, то девку. О том, что лицо не посмотрел, вспомнил уже по дороге – но не возвращаться же?

А ноша – Глафиру с младенцем в утробе пришлось тащить на закорках – была не из легких. И девка тоже путь не облегчала. Зелена стала, что ряска на болоте – тревожно, как бы не свалилась. Приходилось то и дело хватать ее за руку, подбадривая. Но в ответ она рыдала еще горше.

– Ну что, Анфисушка, про батьку-то слышно?

От слез девка уже икала, а теперь и краснеть начала – стыдно и за мачеху, и за себя. Но это хорошо, что краснела: стало быть, в себя приходила.

– Как там он сейчас? Бьется, поди, кровь проливает за царя-батюшку. Хорошо вам: всю жизнь будете гордиться. Воин!

Но и совсем доводить тоже ни к чему. Поправив поудобнее сползающую Глафиру – та в ответ снова застонала, а то уж напугала, притихнув – отец Василий продолжил:

– Помню, на рыбалку мы ходили в позату осень. Батька ваш, Пахом, еще прихожан пара-тройка, да мой Учи. Рыбищи тогда наловили! А пес Учи, Того – знаешь его? – тогда щенком был. Учи только начал с собой его брать. Вот твой батька достал из реки рыбину – величиной с бочку, право слово! – и на берег ее. И тут Того подкрался. Постоял, посмотрел, обнюхал так осторожно. Да как завизжит! И в лес. Учи аж побагровел весь, несмотря на черноту, да следом еще быстрее пса помчался. Изловил, приволок обратно, и давай костерить на своем наречии. Глаза горят, кулаком грозит… Думаешь, дедка-тунгус добрый? А вот не признала б ты его!

Девка, всхлипывая, смеялась.

– А Того что?

– А что Того? Сел, уши развесил, да знай себе скулит жалко. «Ай, шкура снимать!» – вопит Учи уже по-русски, и пес ему вторит воем.

– Ой! Излупил, поди?

– Да куда там… Часа не прошло – втихушку уже чесал да рыбой потчевал.

Анфиска вытащила тощую ручонку из руки отца Василия – принялась мачеху по плечу гладить.

– Ничо, ничо, не тревожься… Все хорошо, – сдавленно отозвалась та.

– Мамочка!

– Шшш… Тихо. Не плачь.

– Ты ж не помрешь, да?

– Нет, милая. Не помру.

Отец Василий вздохнул против воли.

Так доковыляли до лечебницы. Отец Василий занес Глафиру, на лавку уложил – и сам рядом бухнулся отдышаться. Анфиску за фельдшером Иваном послал – ноги уже не шли. Пятьдесят четыре года, не юноша.