Гнев черного дракона

XII. В овечьей шкуре

– Ночь на дворе, – сухо сказала из-за двери Ефросинья и еще суше добавила: – Закрылась аптека-то.

С полудня она побывала там раз пять. Аптекарь, поди, голову сломал, гадая, на что священнику сдались разом и аммиак, и сулема, и медный купорос, и сернокислый натр. Любопытно, спросил ли он о том Ефросинью и что та ответила. Впрочем, какая разница? Даже если и рассказала, неважно – в любом случае от города это больше не утаить. Днем раньше, днем позже, а все равно все заговорят о диковинных грехах отца Василия, и былое им станет неважно. Люди…

– Надо вам еще чего намешать?

– Больше ничего, Ефросинья, – отерев лоб сгибом руки, чтобы не запачкать хирургические перчатки – еще одним поводом для размышлений аптекаря больше – отец Василий сощурился, оглядывая полутемную горницу. Окно завешено черным сукном, принесенным из церкви. Вместо красной лампы, сохранившейся с той поры, когда ящик с камерой не пылился под половицами, в покоях Натальи Романовны уже зажжена керосиновая: отпечатки проявлены и промыты. Во рту стоял химический привкус – химикатами он за день надышался в избытке. – Иди домой.

В супнице, заменившей промывочную ванночку, ждали отпечатки, и мертвый широкоплечий человек с татуировкой русалки на груди пока различался на них отчетливо. Не ясно, конечно, что станет с ними к утру: отец Василий просто обязан был в чем-то, да ошибиться, но еще не узнал об этом. Он давно утратил сноровку и нетвердо помнил составы. Зачем они нужны, когда он поручился больше никогда не браться за фотографическую камеру? Однако она лежала сейчас на кровати вместе со штативом и магниевой лампой, сослужившей хорошую службу: чуда не произошло, и электричество в лечебнице не появилось.

«К.И. Фреландт. Невск. пр. № 30-16. С.-Петербург». Отец Василий сам купил ее по адресу, вырезанному на табличке.

Но составы пришлось вспоминать. За годы порошки и растворы частично рассыпались и растерялись, а те, что и сохранились, вряд ли обладали прежними свойствами. Отцу Василию же совсем не хотелось ударить в грязь лицом. Раз уж взялся, следовало сделать все хорошо. Но, хотя прежнее ремесло и могло помочь найти убийцу Степана, имелась и другая причина, размышлять о которой было не слишком приятно: суетная гордость. Уж в чем, а в фотографии отец Василий прежде был хорош – и воспоминания о том до сих пор вызывали и тщеславную радость, и невольную улыбку.

Однако результат зависел не только от его памяти и рук: заряжать пластинки пришлось впопыхах, а проявлять, сушить и усиливать негативы и делать оттиски – и вовсе едва не на бегу и в неподобающих условиях. Разве может керосиновая лампа, зажженная в полной тьме, заменить свет ранних сумерек, супница – ванночку? Не рассчитав время, он передержал негативы – они получились чересчур темными, и для ослабления понадобился еще один состав и немало волнений.

Снова взглянув на изображение, отец Василий достал из сумки, которая хранилась с камерой, зеркальное стекло. Спирт и тальк и без того стояли на столе, так что он сразу взялся за подготовку. По здравом размышлении, наносить глянец на подобные снимки – совсем излишне. Но разве все вокруг совершается из здравых размышлений?

Отец Василий тщательно протер зеркальное стекло сначала спиртом, а затем тальком. Достал из супницы отпечаток, прижал к стеклу. Приложил бумагу, прокатил валиком, удаляя пузырьки и воду и радуясь, что ловко вышло. Намазав крахмальным клейстером кусок картона, он прижал его к отпечатку и снова прокатил валиком. Отлично. Теперь нужно только дождаться, когда клейстер высохнет – тогда отпечаток сам отпадет от стекла и останется только наклеить его на бланк.

Уже ночь – стало быть, с минуты на минуту вернутся и Николаев, и Наталья Романовна. Нет сомнений, что оба одинаково помешают довершить работу спокойно – и, признаться, не без удовольствия. Барышня, как пить дать, начнет громко спорить и требовать пустить ее в комнату, даже не вспомнив, что в гостях, а сыщик – изводить намеками и вопросами.

– А давно ли вы видели городского голову? – спросил он по дороге в лечебницу, предложив жестом помощь в переноске треноги. Отец Василий, которому хватало и камеры – уж ту точно не назвать легкой – охотно ее принял.

– Кажется, в конце весны. Я ходил к нему по поводу школы при нашей церкви.

– По поводу школы? Что за вопросы с ней вы решали? – судя по лихорадочному румянцу и осипшему голосу, Николаев был совсем не здоров, что, впрочем его любопытства не умаляло.

– Содержания и довольствия. Обычные вещи, мы обсуждаем их дважды в год: перед зимой и в конце весны.

– Какой он, ваш голова?

Отец Василий всмотрелся в грязную воду под ногами, выбирая место для шага. Дома он снял рясу, чем не гордился, опасаясь запутаться и упасть, разбив камеру, и жалеть о том не пришлось. Одеяние сильно бы осложнило путь.

– Не понимаю, отчего вы вдруг о нем спрашиваете, но отвечу – какой тут секрет? Он хороший голова. Прижимист, есть в нем такое: лишнюю копейку просто так не уступит. Но для городских нужд так, пожалуй, и правильно.

– Как к нему относятся в городе?

Вопросы, без сомнения, задавались неспроста, но ход мыслей сыщика остался для отца Василия на сей раз совершенно туманным.