Гнев морской (*)

Гнев морской (*)

Страшен гнев морской! Ещё страшнее, что та сила, что в море древнем дремлет со времён Великого Океана, прорывается безо всякого препятствия, и что сила та может? Только разрушать и карать. Плачет потом волнами море, когда заходится в гневе, когда ослепло да налетело, истерзало, а что же делать? Не вернуть того, что затоплено да в пену морскую обращено.

Морем чистым стал Сигер в ту минуту, когда узнал, что сестра его родная – царевна Эва – та, что мятежницей слыла, да которую он погубить в нужный час не решился, с болотником сбежала! Да ещё и с кем? С первым советником при самом Сигере!

Штормом задрожало всё дно, пошло, заклубилось волнами… сколько кораблей людских в тот час недобрый на дно пошло – никто доподлинно уж не считал, да и если посчитал для себя, куда бы он цифры те дел? Не любят морские жители памяти о гневе своём, потому как помнят – Великий Океан на моря распался потому что не мог совладать с собою, с противоречиями, и если поддаваться его примеру, то море своё можно легко иссушить, до позорного болотца снизойти и обратного хода уже не будет.

Но взбешён был Морской Царь. Сестра, которая была опасным врагом, но которая виделась ему сломленной, и от которой он уже ничего не ждал, всего лишь выжидала своего часа. И дождалась! И придумала явно дурное, раз сбежала не с кем-то из своих стражников, а с болотником – а ведь всем известно, что болотные жители пониже морских стояли и будут стоять! Потому что отступали от владений своих перед морем, потому что пятились, не боролись, а море-то оно жадное всегда! И подчинило море болотников, а равными их лишь на бумаге себе сделало.

– Рыбья морда! Зелень гнилостная… – Сигер бушует. Стража бессильна. Может быть не особенно и хочет она искать царевну Эву, может быть и страшно им за дочерью ушедшего Морского Царя гоняться, а может быть и правда провела всех царевна? Нет, не царевна даже, а этот гад! Его желтоватые глаза всегда были луковатые, да и тропы он все мудро знал, коварно. Убить его мало. На сушу выбросить – пусть там чернеет и съеживается, раз такой трус и изменник!

Да только прежде поймать надобно…

– Где? – требует Сигер ответа, а ответа-то нет. Молчит бешеное море, чернеет, клубится, до самого дна доходит волнением, а ответа нет. Но как морю выдавать дочь моря? Как оно пойдёт против одной и той же соли и крови? – Где она? Где моя сестра?

Напрасно бушует царь! Погоня ни с чем возвращается. Одна за другой, что в разные оттоки морские посланы – все пустые приходят. Не было Эвы на дне морском, ушла!

– Предатели! – гнев Сигера переходит ту самую тонкую грань берега мирного, да когда-то тихого, что позволял ему выжидать. Взмах меча его резок, движение руки стремительно и необдуманно, и распадается тело одного из стражников морскою пеной.

Сигер цепенеет. Не хотел он этого. Но он легко перекладывает у душе своей вину на Эву – она довела! Она довела его до этого, и эту жизнь морского стража можно легко повесить на неё, как одно из преступлений.

Бардо, не проронивший ни звука, приходит в себя первым. Полукровки, говорят, умеют хорошо приживаться к любым обстоятельствам, потому как берут от себя часть обоих миров, и меньше подвластны гневу.

– Чего стоите? – спрашивает он у стражи, – разве вам не дали приказ искать изменников?

Стража слабо шевелится. Кто-то помнит, конечно, что этот вот Бардо вроде всё же царевич. Отец у него, Сигера и Эвы один. Да только матери разные и мать Бардо родом не вышла, была всего-то на всего сухопутной.

– Идите! – велит он, прикрикивает. Кто бы сказал, что он может? Кто бы сказал, что умеет? А вон, погляди, прорезался голос!

Это передышка для Сигера, он кивает:

– Вперёд! Ищите её, и не смейте возвращаться, пока не найдёте. Живой или мёртвой.

Конечно, лучше живой. В этот раз он её казнит. Про Варно помнится ему с трудом – в конце концов, он только болотник, а что от болотника ждать кроме предательства? Но она-то?! И нет, не будет ей лёгкой ссылки на долгое умирание и изгнание, как Алане, будет Эве настоящая казнь – пусть только попадётся!

– Мой царь, – Бардо склоняется в почтении, – дозволь же быть с тобой в этот недобрый час? Как преданному слуге своему, как брату по морю.

Море! Что этот полусхопутный может знать о море? Сигер понимает, что его союзник мелковат, но он знает и другое – из-за низости своего происхождения и самого поступка, из-за трусости своей будет Бардо пресмыкаться перед Сигером, будет верным его слугою, будет опорой.

Пока не найдётся кто-то подостойнее.

– Будешь моим советником, – бросает Сигер. Его самого потряхивает от отвращения. Он всегда ненавидел полукровок, он всегда считал Бардо слабым и презренным. Они много раз шутили с Эвой над ним, но что же? Эва бежит, а презренный остаётся. Как знать – где тут правда, где истина и где настоящий верный союзник?

Бардо даже краснеет от радости и удовольствия, речи его путаются, он счастлив и благодарен, он изумлён и бесконечно счастлив. Он ведь тоже знает, что Сигер его ненавидит и презирает за происхождение – то есть за то самое, что нельзя изменить никак.

– Мой царь! – Бардо склоняется ещё ниже, – мой царь, я предан тебе всей своей жизнью!

Сигер отворачивается и не отвечает – можно подумать, для него что-то значит жизнь какого-то полукровки!

***

Не найти морским стражам Эву, потому как мыслят они по-морскому. А надо мыслить как болотники, ведь ушла царевна болотничьей тропой – грязной, забытой, из гордыни даже на современные карты морского дна ненанесенной!

– Извини, царевна, ножки придётся запачкать! – Варно семенит то рядом, то чуть выдаётся вперёд, ему-то нужно показать путь. Он и сам его плохо знает, знает, что есть и куда ведёт, а прежде не пользовался, не доводилось.

Эва не поддаётся. Смрад стоит ужасный – в болотных тропах, как она читала несколько раз, по старым и скучным книгам, копится много газов и разложения. В этом и плюс – искать здесь не будут. И ещё одно – отсюда пойдут болотники ко двору Морского Царя.