Гневный и Обречённый

Глава 3

Узкий переулок Кар-Зира был пропитан сыростью и тьмой. Потрескавшиеся каменные стены, покрытые сажей и зеленоватым мхом, сжимали пространство, словно каменные челюсти. В воздухе висел тяжёлый запах угля, смешанный с вонью сточных канав, что текли где-то под булыжниками. Тусклый газовый фонарь, подвешенный на ржавом кронштейне, мигал, отбрасывая длинные, дрожащие тени на кучи мусора — битые ящики, рваные мешки, осколки стекла, хрустящие под ногами. Издалека, с центральной площади, доносились приглушённые крики толпы, всё ещё гудящей после казни.

Эйдана насильно, почти за шкирку, приволокли сюда с площади, где он стоял на коленях, не в силах отвести взгляд от тел отца и братьев, качающихся на верёвках. Голубые глаза, обычно искрящиеся озорством, теперь были пустыми. Перед внутренним взором всё ещё мелькали лица Калена и Дариса, их искажённые смертью черты, и холодный взгляд Гидеона, так и не посмотревшего на него.

Над ним возвышался Зефир — высокий, худой, точно высохшее дерево. Его тёмный плащ, скрывающий жреческие одеяния с вышитыми солнечными рунами, слегка колыхался от сквозняка. Лицо наполовину утопало в тени, но глаза — холодные, острые, как лезвия — буравили Эйдана с почти осязаемой силой. Он поправил плащ резким движением, будто сбрасывая с себя раздражение, но его губы кривились в едва заметной усмешке. Шум площади стихал, растворяясь в ночи, но редкие выкрики зевак и далёкий гул паровых машин всё ещё доносились, напоминая о том, что Кар-Зир не спит.

Зефир заговорил, его голос был низким, пропитанным сарказмом, как яд:

— Ну что, последний из Этрамонтов, доволен? Получил, что хотел? Твой отец, твои братья — все мертвы. Ты ведь этого желал, сбежав из дома, плюнув на их веру, на их кровь?

Он шагнул ближе, его тень накрыла Эйдана, словно хищник, готовый к прыжку. Эйдан поднял взгляд, его глаза, затуманенные алкоголем и шоком, вспыхнули искрой гнева. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Воспоминания о казни — натянутые верёвки, рёв толпы, зелёный свет этеритовых ламп — захлестнули его, как волна. Желудок скрутило, и он, резко наклонившись вперёд, изверг на мостовую содержимое желудка. Запах эля и кислоты смешался с вонью переулка, а Эйдан, тяжело дыша, упёрся ладонями в грязь, его тело сотрясалось.

Зефир отступил на шаг, его лицо исказилось отвращением. Он фыркнул, сплюнув в сторону, и его голос задрожал от презрения:

— Мерзость. И это единственный наследник Гидеона Этрамонта? Человека, что отдал жизнь за богов, за страну, благословлённую Келиосом? Ты — позор его имени.

Его глаза, всё ещё прикованные к Эйдану, искали в нём хоть что-то — искру силы, тень величия Вершителя Света, — но находили лишь сломленного мальчишку. Он покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.

Младший сын Вершителя Света, вытирая рот рукавом, медленно поднялся. Его ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться, цепляясь за стену. Его голос, хриплый и тихий, сочился ядовитой насмешкой:

— Если я такой позор, Зефир, зачем я тебе? На кой ты меня сюда приволок? Оставил бы на площади, ткнул пальцем гвардейцам — пускай повесят рядом с моим доблестным отцом.

Он ухмыльнулся, но улыбка была пустой, лишённой прежнего озорства. В его голубых глазах плескались боль и вызов, а шаг навстречу Зефиру, хоть и шаткий, был полон дерзости. Он смотрел прямо в лицо жреца, его грудь тяжело вздымалась, но в голосе появилась твёрдость, как будто он цеплялся за остатки своего бунтарского духа.

Зефир тяжело вздохнул, его худые плечи опустились, будто он тащил на себе неподъёмный груз. Его тёмный плащ колыхнулся, задев груду битых ящиков в переулке, и тень от мигающего газового фонаря сделала его лицо ещё более измождённым. Голос жреца стал тише, спокойнее, но в нём сквозила усталость, как у человека, давно смирившегося с бременем.

— Как бы ты мне ни был противен, мальчишка, мы в одной лодке. Фарнак и его олигархи уничтожат всех, кто связан с твоим отцом или Мелиром. Ты — сын Вершителя Света, и, несмотря на твою… природу, твой титул — это знамя, которое может сплотить людей.

Он замолчал, его холодные глаза на миг смягчились, будто в них мелькнула тень надежды. Но это длилось лишь мгновение, и его взгляд снова стал острым.

— Ты можешь ненавидеть меня, отца, весь мир. Но сейчас не время для старых обид. На кону судьба Лордарики.

Эйдан качнул головой, его губы скривились в горькой ухмылке. Он сплюнул на мокрую мостовую, комок слюны смешался с грязью и остатками рвоты.

— Мне это нахрен не сдалось, Зефир. Бери своё знамя и вали. Я не буду твоей марионеткой.

Он отвернулся, сделав неуверенный шаг прочь, его ноги подгибались, а рука скользнула по влажной стене, чтобы удержать равновесие. Шок от казни и алкоголь всё ещё туманили его разум, но он упрямо стиснул зубы, будто мог уйти от всего — от Зефира, от переулка, от лицемерия, что душило его, как запах сточных канав.

Зефир рывком схватил его за плечо, его худые пальцы впились в рваную рубаху Эйдана, как когти. Его голос стал настойчивым, почти умоляющим, но в нём чувствовалась сталь:

— Подумай, Эйдан. Фарнак казнил твою семью, чтобы укрепить власть. Ты хочешь, чтобы он победил? Чтобы его машины и олигархи растоптали всё, за что боролся твой отец? Ты можешь отомстить, мальчик. Ты можешь изменить Лордарику.

Он отпустил Эйдана, но его глаза горели, как этеритовые лампы на статуе Келиоса, — смесь веры и хитрости. Зефир верил в свои слова, даже если его мотивы были мутными. Он отступил на шаг, давая Эйдану пространство, но его взгляд не отпускал, словно жрец уже видел в нём знамя восстания.

Эйдан резко обернулся, его лицо исказилось гневом, голубые глаза запылали, как угли в кузне. Он сжался, будто пружина, готовая лопнуть, и наконец сорвался.

— Ты вправду думал, что сможешь засунуть мне свою лживую цель? Использовать меня, как пешку, взыграть на моих чувствах в самый хреновый момент и стать добрым наставником? Да ты тот же святоша, лицемерный лизоблюд, как остальные! Думаешь, я забыл тебя? Как ты избивал меня за каждый проступок, за каждую книгу, что я читал тайком, с позволения моего отца? Твоя изворотливая натура воняет хуже этой канавы!