Гневный и Обречённый

Глава 6

Он не помнил, как оказался здесь.

Камень под ногами качался, будто стал водой. Воздух был вязким, как сироп, и пах железом. Всё тело покрывало мелкой дрожью, ладони — липкие, мокрые от пота, а кровь, густая и тёмная, уже достигла подбородка, стекая с верхней губы. Линн шагал, словно на ощупь, не узнавая ни коридоров, ни сводов, ни высоких окон Оплота.

Где-то позади осталась поляна. Остались Тоби, крики, деревянные мечи.

Теперь был только этот гул в голове. Глубокий, вязкий, проникающий под кости.

Nerak silûn va’draethe elka...

Thêlom ur’kath zhein orhal...

Слова — чужие, чуждые, будто вылепленные из мрака. Они звучали у него в черепе, внутри черепа, будто сами стали его мыслями. Он зашептал молитву, привычно, как всегда в такие моменты:

— Свет Келиоса да пребудет... с теми, кто... кто идёт... — Но слова путались. Концы фраз исчезали. Он чувствовал, как молитва, заученная с детства, разрушается в его памяти. Будто кто-то выдёргивает из него нити веры — одну за другой.

Он споткнулся о ступень, опёрся рукой на холодную стену. Камень был мокрым — или это его ладонь?

"Ты же всегда знал, когда остановиться..."

Нет. Сегодня он забыл.

После разговора с Тоби он сидел на той поляне слишком долго. Смотрел в пустоту. В себе копался. А потом... просто встал и пошёл. И лишь когда капли крови закапали на рукав, он понял: приступ начался. А он всё ещё здесь. Дыхание Тельгора ждать не стало.

Zharûn kethal moravéth ul’saa.

Ellarûn doshai vekh’mar sialta.

Звуки стали объёмными. Как будто пространство вокруг него тоже шепчет. Из стен, из пола, из самой его плоти — будто мир стал голосом.

Он поднял голову.

Впереди было нечто странное — отблеск света. Он не понимал, как оказался здесь, но шёл к нему, как заворожённый. Свет переливался, будто звёзды вышли из небес и теперь звали его к себе. Они дрожали, росли, приближались. Ему казалось — ещё шаг, и он растворится в этом свете.

И тогда:

— Линн.

Голос. Человеческий. Знакомый.

Резко — будто удавку сорвали с шеи — шепот исчез.

Мир хрустнул, возвращаясь. Воздух стал плотным, реальным. Перед ним — звёздное небо и балкон Оплота. Камень под ногами. Перила в метре от груди. Он стоял на краю. Еще шаг — и всё.

— Линн, бездна тебя побери, очнись.

Он обернулся.

На фоне тусклого света лампы — силуэт. Высокий, с тяжёлым плащом, и трубка в руке, из которой уже тянулась первая тонкая струя дыма.

Аркадис.

И только тогда Линн понял, как сильно дрожат его колени.

— Что случилось? Опять оно?

Охотник подошёл медленно, не торопясь, как будто лишняя суета только навредит. Запах трубочного дыма привычно потянулся за ним, будто заранее знал, куда возвращаться.

— Дыши глубже, — хрипло добавил он, зажимая мундштук. — А то свалишься ещё.

Линн кивнул, смахивая тыльной стороной ладони кровь с губ. Платок в кармане был влажным — то ли от пота, то ли от собственной горячки. Он чувствовал себя так, будто его вытащили из горящего здания: оглушённый, опалённый, едва живой.

Он сел на камень у стены, откинулся спиной назад, глядя в выцветшее небо над стенами Оплота. Аркадис встал рядом, затянулся и, словно по привычке, заговорил, не дожидаясь вопросов:

— Я нашёл тебя в Семиконечных лесах. Знаешь?

Линн чуть кивнул. Да, он слышал. Не раз. Но в голосе Аркадиса было что-то новое. Не рассказ — воспоминание.

— Хотя, конечно, знаешь, — усмехнулся тот. — Ты был младенцем. Завёрнут в тряпку, не в одеяло. Просто... полугрязная полоса ткани. Обычная патрульная тропа, ничего особенного. Я тогда только прошёл свою Ночь Серого Испытания. Всё казалось значительным. Воздух, следы в грязи, собственная гордыня.

Он сделал ещё одну затяжку.

— И тут — плач. Слабый, но такой, что мимо не пройдёшь. Подумал: волчонок, может, или какая-нибудь тварь умирает. Подхожу — а там ты. Красный весь, надорванный от крика. А нога уже была сломана, но аккуратно перевязана и зафиксирована палкой. Понимаешь? Кто-то знал, как это делать.

Линн не отвечал. Он слушал. На этот раз — иначе.

— В старину… — Аркадис выдохнул, глядя в тусклый свет. — В старину так детей в лесу оставляли. Если что-то с ними “не так”. Слишком слабый, слишком много ест. Ненужный рот. Или — если бастард от какого-нибудь знатного господина вдруг оказался не вовремя. Матерей таких потом поднимали на вилы. Или не поднимали. Но ребёнка — в лес. Я думал те времена давно прошли…

— Ты не рассказывал этого раньше, — сказал Линн тихо. — Ну, не так подробно.

Аркадис пожал плечами, уголок рта дёрнулся в слабой улыбке.

— А зачем? Ты и так знаешь, что я тебя сюда притащил. В Оплот, к этим стенам. Надеялся тогда, что кто-то тебя потерял, искал родителей. Никого. Слишком наивным был. Вот и оставил тут.

Линн кивнул, глядя на свои руки, всё ещё сжимавшие перила. Сейчас эта история казалась ему живой, почти осязаемой. Он кашлянул, прогоняя неловкость, и сказал:

— Тоби выбрал Пепельную шахту.

Аркадис скосил на него взгляд. Никакого удивления в нём не было.

— Мне казалось, об этом уже весь Оплот трещит.

— Нет. Я просто… — Линн сжал колени, глядя в тёмный угол под перилами. — Разве это нормально? Там же опасно.

Аркадис усмехнулся — устало, без веселья.

— А ты думал, посвящение в охотники — это прогулка по мостовой?

— Но нельзя ли... помешать? Ты же его наставник. Ты же можешь, да?

Аркадис не сразу ответил. Только провёл пальцем по мундштуку, стряхнул пепел с краю.

— Вот как раз потому что я его наставник — и не могу. Мне, по-хорошему, радоваться полагается. Кто-то впервые за почти два десятилетия отважится туда спуститься.

Линн прищурился, всматриваясь в лицо Аркадиса.

— Но ты не рад.

— Не рад, — честно отозвался тот. — Потому что понимаю, что его там ждёт.