Гневный и Обречённый

Глава 8

Утро в Оплоте начиналось, как всегда, — с сырости в камне, гари в воздухе и медленного пробуждения труб парового отопления. Линн проснулся с ощущением пустоты, которое ничем не напоминало обычную усталость или головную боль. Это было другое — что-то, застрявшее между грудиной и горлом, как заноза, которую невозможно вытащить.

Он лежал, глядя в потолок своей каморки. Узкие стены, покрытые копотью, казались сегодня теснее. За один вечер он умудрился оттолкнуть двух людей, которые, возможно, были единственными, кому он был не безразличен: Тоби и Аркадис. Ни криков, ни ударов, ни резких прощаний — но между ними словно образовалась трещина, тонкая, как волосок, но растущая от малейшего взгляда.

Опять один.

Он встал, накинул куртку и направился в кузню. Если нельзя было вычеркнуть ночь из памяти, можно хотя бы утопить её в работе.

День выдался тяжёлый.

После недавней охоты охотники притащили две туши давильщиков — чудовищ с тремя парами щупалец, клешнями вместо конечностей и мышечными гребнями под шкурой. Шкура у них сморщенная, как старая бумага, но прочная, как просмолённый парус. Снятие её занимало добрый час, даже с инструментами. Особенно если не хотелось её повредить — на продажу она шла в крупные города их огромной Варейской империи и на Вольные острова.

Гаррет командовал со своего привычного места — за высоким столом, заваленным инструментами, банками с мазями и чучелами прошлых экспериментов. Линн сосредоточился на вырезании железистых мешков, от которых пахло мерзко, но парфюмеры за них платили золото. Много золота. Особенно лордийская знать, помешавшаяся на соответствии высоким стандартам. Затем — сортировка костей, отломанных клешней, выемка нервных узлов: тонкие жёлтые нити, как корни в песке.

Орден держался на этом — на продаже частей тварей Хаоса и Дыхания Тельгора. Другие ордена, Лордарика, города их Империи — все ждали поставок. А значит, и они — просто винтики, обеспечивающие поставку.

И всё было бы привычно... если бы не Кейлан.

Кейлан вошёл под вечер, с рукавом, закатанным до локтя, и замершим выражением лица. Когда-то он был одним из лучших послушников: крепкий, дерзкий, смышлёный. Потом — ранен. Три пальца срезало разом, когда взорвался клинок, выкованный по эскизам Гаррета.

Теперь он был здесь. Помощник. Мальчик на побегушках. Тот, кого больше никто не называл “без пяти минут охотником”.

— Вот и ещё один, — бросил Гаррет, не поднимая глаз. — Разделывай боковую мышцу. Только без фокусов, герой.

Кейлан не ответил. Взял нож, пошёл к туше. Молчал минут десять. А потом — заговорил:

— Чего ты уставился? — бросил он, не глядя. — Рад, что я теперь тоже грязную работу делаю?

Линн поднял глаза, с минуту смотрел на Кейлана и только потом, спокойно, коротко ответил:

— Нет. Не рад.

Он хотел добавить: но я бы соврал, если сказал бы, что мне совсем всё равно. Но промолчал. Внутри уже поднималась старая, тягучая усталость, та, что приходит после слов, в которых нет смысла — потому что всё равно не дойдут.

Кейлан повернулся к нему вполоборота, и взгляд его стал жёстче.

— А я думал, скажешь что-нибудь поумнее, Канидис. Или хотя бы поблагодаришь судьбу, что ты тут только потому, что весь кривой. Хромота хуже не стала? А то я уж думал, ты совсем сковылишь и передохнешь прямо у костей.

Он будто бросал слова, как крючья — проверяя, зацепятся ли.

— Или, может, твой двоедушный глаз всё это заранее видел? Пророчествовал, как ты тут будешь, в кровище, среди отбросов, подмастерьем у пьяного урода?

Линн отложил щипцы, вытер руки о фартук. Не отвечал. Кейлан смотрел на него почти с разочарованием — будто ждал, чтобы его ударили. Чтобы между ними случилось хоть что-то, что даст выход той ненависти, что копилась внутри.

Но Линн молчал.

Он заметил другое. Каждый раз, когда в мастерскую возвращался Гаррет — пьяный, шатающийся, с залитой рубашкой — Кейлан замирал. Молчал. Даже дыхание замедлял. Смотрел на него так, как смотрят те, кто хотят убить, но знают, что не могут. А всю свою злость он сваливал на Линна. Потому что Линн был безопаснее. И всегда рядом.

Вечер спустился на Оплот Серого Клиинка без грома и труб — просто мягко, буднично, как всегда. Линн шёл в Большой Зал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в затылке тупой пульсацией. Спина ломила, пальцы саднило, будто шкура давильщика осталась у него под ногтями.

Он занял привычное место за столом у стены, рядом с прислугой — чуть в стороне от основной массы послушников и охотников. Здесь было тесно, пахло чесноком, дымом, старым хлебом.

— Ох ты ж, Линн, да на тебя ж смотреть больно, — вздохнула Эльда, перекладывая половник из одной рукою в другую. — Опять тебя Гаррет гонял? Вид у тебя, как у дохлой козы, честное слово.

— Говорю ж тебе, — подал голос Йорн, дёргая воротник своей вечно несвежей рубахи, — Гаррет, поди, опять пьян был. А ты, Линн, и слова ему не скажешь, верно? Стоишь там с лицом, как у святых на барельефах.

Линн что-то пробормотал, уткнувшись в миску. Похлёбка была жидкой, в ней плавали два кусочка чего-то мясного и морковная шкурка. Он не ел — ковырял ложкой, отстранённо слушая, как Йорн смеётся над собственной шуткой.

Он не любил эти разговоры, но и отмахнуться от них не мог. Прислуга тянула его в свои сплетни, как в старую телегу: трясёт, неудобно, но всё равно везёт. Как будто он был один из них.

И вдруг — грохот.

Где-то за дальним столом, у послушников, с глухим звоном разбилась миска. Несколько голосов захихикали, и затем, резко, будто ножом по воздуху, донёсся знакомый голос:

— …здец тебе в той шахте, о уважаемый Тонвольф! Ты и десяти минут там не продержишься, а всё туда же, в охотники!

Это был Орин. Долговязый, остроносый, с вечно прыщавой кожей и языком, которому стоило бы отрезать кончик.

Тоби вскочил. Его голос — резкий, напряжённый:

— Как ты смеешь, выродок кривозубый?!