Гневный и Обречённый

Глава 10

День выдался обычным. Даже слишком.

Гаррет, как всегда, матерился на клещи, проклинал стужу, плевался на пол и в сотый раз повторял, что при старом уставе этих «мягкотелых салаг» и близко бы к кузне не подпустили. Линн, впрочем, слушал его вполуха. Он механически перекладывал заготовки, подносил уголь, вытирал копоть. Делал всё, как полагалось, даже сдержанно улыбнулся, когда старик назвал его «приличным мальчонкой, несмотря на хворь и кривую кость».

Он выглядел спокойным.

Он даже сам почти поверил.

Но тень в груди не отступала. Она не болела — она тяжела была, как свинцовый пласт. Словно под ребрами что-то засело, вязкое, несварившееся, и с каждым часом становилось плотнее, гуще. Все вокруг вели себя, будто ничего не случилось. Словно не было ни Орина, ни вспышки Тоби, ни обречённости в его голосе. Словно Пепельная шахта — всего лишь испытание, а не приговор.

Но Линн знал. И не мог забыть. Мысли всё равно возвращались — к голосу друга, к оброненному: «Я боюсь», — и к молчанию, в котором они стояли на поляне.

Он не знал, как с этим жить.

Вечером в каморке было прохладно. Ветер сдувал с подоконника пыль и играл тонкой щелью в ставне. Настольная лампа тускло мерцала, отбрасывая жёлтое пятно на стол. Книга лежала раскрытая, но взгляд Линна скользил сквозь буквы, не цепляясь. Он закрыл её, провёл ладонью по обложке и отложил в сторону.

Сидеть было невозможно. Он встал, прошёлся по комнате. Касался трости, гладил гравировку на рукояти, смотрел в окно, но не видел ничего. Сердце било не тревогу — оно било тревогу без цели, как барабан на марше без армии.

Он подошёл к тумбе, открыл ящик. Среди разрозненных чернильниц, замятого листа с расчётами и перочинного ножа — она. Длань Воителя. Он не прикасался к ней с того самого дня. И спрятать забыл. Она лежала, как укор, как напоминание.

Линн уставился на неё, и вдруг...

Мысль пришла — как вспышка, молния в чёрном небе.

"Дыхание Тельгора".

Не капля, не пару вдохов на охоте, не кратковременное усиление — а постоянное действие. Внутри крови. Сквозь всё тело. На часы.

Он отшатнулся от этой мысли. Она была безумной. Запретной. Он прекрасно знал, что так не делают. Что это опасно. Что это... может убить. По крайней мере покалечить. Или сделать зависимым от этой отравы до конца дней.

Но она уже укоренилась. Пульс в висках стал быстрее. Рука сжала край тумбы.

— Это безумие, — прошептал он в пустоту.

Но сознание уже работало — быстро, жадно, чётко. Оно подсказывало: если снизить концентрацию, если стабилизировать с помощью этеритового реагента, если... если рассчитать дозу по весу и времени распада, а не по стандартной таблице. Он ведь видел, как Гаррет готовил смесь. Помогал. Много раз.

Не всю формулу, конечно. Старик часть держал при себе, приносил уже готовое. Но основа — была у Линна в голове. Остальное... можно восстановить. Или почти.

Он опустился за стол, достал чернильницу, перо. Начал чертить. Строки — неровные, но резкие. Он дрожал, но не от страха — от возбуждения. Привычно вялый разум теперь разгонялся, как кузнечный мех: гнал кислород в огонь. Он чувствовал — он на грани чего-то большого.

Он оглянулся, как будто кто-то мог подглядеть за ним. В комнате было тихо.

Он наклонился к листу и, словно произнося клятву, прошептал:

— Если я не сделаю этого — он погибнет.

Но если сделаю… может, и он выживет.

Может, и я чего-то стою.

Тоби сидел у очага, подперев голову рукой. Огонь мерцал неровно — кто-то плохо подложил дрова, и теперь пламя перебивалось на остатках жара.
Линн вошёл тихо, стараясь не стучать тростью, и сел напротив, в тень.

Камин здесь всегда казался ему анахронизмом. В Оплоте уже много лет действовало паровое отопление — старые трубы, проложенные в толще стен, шипели и постукивали в холодные месяцы, согревая казармы, мастерские и жилые коридоры.
Но очаг оставили — ради уюта или, может, из сентиментальности. Некоторым охотникам нравилась такая старина. Она напоминала им о времени, когда всё было проще: когда чудовищ было меньше, а смерть — моложе.

Некоторое время они молчали. Только потрескивали поленья, да где-то в коридоре хлопала дверь. Вечера в Оплоте были почти уютными — если забыть, что за его стенами притаилась непроходимая глушь.

— У меня есть идея, — сказал Линн негромко.

Тоби не шевельнулся. Только взгляд стал чуть более настороженным.

— Возможность, — уточнил Линн. — Чтобы ты… мог выбраться из шахты не по частям.

Тоби медленно повернулся к нему:

— Ты про побег? Нет, Линн. Я уже говорил, что не…

— Про выживание, — перебил Линн. — Про шанс. Настоящий.

Он замолчал, дал Тоби переварить. Потом продолжил:

— Я подумал о "Дыхании". О том, как его использовать иначе. Если ввести его в кровь, заранее, с правильно выверенной формулой… эффект сохранится на часы. Может, даже до самого выхода.

Пауза. Тишина. Тоби моргнул.

— Ты с ума сошёл, Линн. — Он почти рассмеялся, но без веселья. — В кровь? Через шприц? Это по-твоему прививка от песчаной язвы?

Линн не отреагировал на издёвку. Только шагнул ближе — и заговорил твёрже:

— Нет. — Его голос стал глуше, но насыщеннее. Глаза горели, неотрывно смотря в Тоби. — В шахте у тебя нет шансов. Ты сам это говорил. А с "Дыханием" — есть. Я сделаю всё, чтобы это сработало. Доверься мне.

Тоби отстранился, нахмурившись:

— Ты не понимаешь, с чем связываешься. "Дыхание" и так опасно. Даже когда мы раскуриваем его через "Длань", в больших дозах оно... Оно может вызвать галлюцинации, слабость, зависимость как от дурманных трав. Один охотник как-то втянул три капсулы подряд — и начал бормотать, будто видит людей, которых нет. А ты хочешь влить это прямо в кровь? Без фильтра? Это форменное безумие, Линн.