Гневный и Обречённый

Глава 11

Небо погрязло в сумерках

Эйдан шёл чуть впереди, с сумкой в руке — тяжёлая, с кривым дном и мокрым пятном от раздавленного помидора. Тесс — на шаг позади, с тонким свёртком в охапке и бутылкой вина, притулившейся под мышкой.

— Не уверен, что наша идея вообще сработает, — сказал он наконец, не оборачиваясь.

Тесс вскинула бровь и изобразила нарочито обиженное выражение.

— Во-первых, это моя идея. Во-вторых, я за эту бутылку уже отдала пять золотых. А в-третьих… — она покрутила стекло на свету, — …если уж и не сработает, вино от этого хуже не станет.

Эйдан усмехнулся, но ничего не ответил. Решил промолчать. Особенно о том, что те пять золотых, которыми Тесс расплатилась, были не так давно выудены ею у одного слишком самоуверенного дворянина на встрече у Ларины. Слишком гладкий кошель, слишком громкие слова — и всё, пропал.

Впрочем, ему было не привыкать к её проделкам. Подруга у него была с характером: живая, быстрая, как искра — и такая же непредсказуемая.

Они поднялись по узкой лестнице на третий этаж. Деревянные ступени скрипели, как старый орган. У двери Тесс остановилась, переглянувшись с ним. И в её взгляде было нечто большее, чем шутка — ожидание. И осторожная надежда.

— Только не бросайся на него сразу с расспросами, — тихо сказал Эйдан, вставляя ключ.

— Кто, я? — Тесс вскинула брови, почти оскорблёно. — Я вообще за уют. За домашний очаг, запах тушёного лука и вот это всё. Ты же меня знаешь.

Этого он точно не знал. И всё равно настороженно толкнул дверь.

Внутри их встретил полумрак.

Брок сидел у окна. Он не лишь коротко кивнул, и снова уставился в темноту за стеклом. В его взгляде было что-то угольное, тусклое и опасное, как пепел от сгоревшей надежды.

Тесс молча прошла на кухню и сразу принялась за дело — шум кастрюль, щелчки ножа по разделочной доске, тихое ворчание по поводу соли. Она была хороша в этом: заполнять пустоту между людьми. Эйдан поставил продукты на стол и ушёл мыть руки. В комнате стало немного теплее, будто всё это — рутина, нормальность, семья.

Ужин был простым: тушёная картошка, хлеб с тмином и чайник горячей воды. Но Тесс со всей нарочитой непринуждённостью поставила рядом с чайником бутылку.

— Ах да, — сказала она, как бы между прочим. — Почти забыла, нам повезло: у торговца с Новой улицы оказался ящик старого д’Арни. Кто бы мог подумать, а?

Брок бросил на бутылку взгляд и слабо фыркнул.

— Повезло, значит.

Тесс принялась откупоривать пробку.

— Так, на вечер. Просто… приятно, когда что-то есть не по необходимости, а просто потому, что можно.

Никто не возразил и все набросились на свежую пищу.

Они начали с пустяков. Про рынок, где торговец перепутал приправы и выдал женщине муку вместо соли. Про мальчишку, который просил у Эйдана монету, но, получив, даже не поблагодарил его. Смех, как ржавчина с петель — с усилием, но сдвинулся.

— Этот город… — начал Брок вдруг, не глядя на них. — Он меняется. Быстрее, чем успевают умереть его легенды.

Тишина за столом. Только капала вода в мойке.

— В районе Южных канатов, — продолжил он, — раньше был медный колокол. Его звонили каждый раз, когда Вершитель Света слышал голос.

Эйдан нахмурился.

— Голос?

Брок посмотрел на него, медленно, прищурившись. Он словно взвешивал: стоит ли говорить дальше.

— Голос Келиоса. Ты ведь сын Вершителя. Разве ты… не знаешь, как это бывает?

Слова прозвучали спокойно, почти тихо. Но в воздухе вдруг стало тесно.

Тесс отставила бокал, но не сделала глотка. Эйдан слегка откинулся назад, плечи напряжённо выпрямились.

— Я не слышал, — сказал он. — И не знаю, как именно это происходит. В семье об этом говорили только с моими братьями. Старшими. Я понял одно: чтобы слышать Келиоса, нужно что-то… совершить. Что-то изменить в себе. Это не даётся просто так. Это… тайна. Строжайшая. Я даже не представляю, кто ещё знает её, кроме самих Вершителей.

— Мне казалось — это что-то врождённое. Что ты или слышишь, или нет.

Эйдан покачал головой.

— Нет. Это… выбирается. Или открывается. Может быть Вершитель проводит какой-то ритуал, но… Мне это знать не дано, и никогда не будет.

И в этот момент, не было ни скрипа двери, ни шагов — только внезапная тень в дверях.

— Хорошо, что ты не знаешь, — сказал голос.

Он был холоден, ровен. Почти бесстрастен.

Зефир стоял, опершись о косяк, как будто был там всё это время. Его взгляд был прикован к Эйдану.

— Ты недостоин слышать голос Келиоса.

— А кто достоин, по-твоему? — проговорил Брок, слегка покачивая вином в бокале. — Тот ублюдок Селрик, что на плахе отдавал приказы казнить невинных? Или, может, ты, Зефир?

Он выделил последние слова с ядом.

Зефир не ответил сразу. Он смотрел на Брока с холодным презрением, будто тот был чем-то грязным, что он случайно задел полой плаща.

Но в следующий миг его выражение лица резко изменилось. Он выпрямился, взгляд обострился.

— Как ты объяснишь то, что произошло у госпожи Ларины? — Голос стал резче. — Почему я последний узнаю о твоей связи с Дарином Велкором?

Слово «Дарин» прозвучало, как плеть.

Бокал в руке Брока зазвенел от едва сдержанной дрожи. Он посмотрел на Зефира с мрачным спокойствием:

— А вот это уж точно не твоя забота.

— Как раз моя, — сказал Зефир, шагнув ближе. — С того самого дня, как ты своей тайной поставил под угрозу всё, что мы пытаемся выстроить. Ты думаешь, твоё прошлое — это просто тряпьё, которое можно держать под замком? Нет. Это пласт нестабильного этерита, Брок. И он уже готов взорваться.

Он наклонился чуть вперёд, голос зазвучал с тихой, цепкой яростью:

— Ты — угроза. И не только делу, которое ты даже толком не понял, но и тем, кто, по какой-то причине, считает тебя другом.

Он выдержал паузу, а потом добавил, с неприкрытой злобой:

— Даже не верится, что ты — потомок Авенсара.