Гнездо Морвен

Глава 1. Родовое гнездо проснулось

Каменистые исполины на отшибе города всегда казались Эвдокии Морвен сонным легионом. Не благородным — нет. Сбившимся в стаю, оскалившимся щербатым камнем, готовым в любой миг сорваться с места и смести всё на своём пути. Родовое гнездо возвышалось над ними. Узкий, острокрылый исполин, вонзивший шпили в подбрюшье низкого, свинцового неба. Он врастал в землю, пуская каменные корни, и теперь казалось, будто сама почва — лишь его ничтожный постамент.

Она замерла у чугунных ворот, оплетенных мёртвыми жилами плюща, и ветер поиграл тёмными прядями её волос, выбившимися из строгой причёски. Эвдокия Морвен была воплощением готической элегантности, застывшим силуэтом на фоне увядания. Длинное платье цвета оставшегося после пожара пепла, с высоким воротником и сложной фактурой бархата и кожи, подчёркивало её худощавую, но не хрупкую фигуру. Лицо с резко очерченными скулами и губами, будто вылепленными для шепота ядовитых сентенций в салонах высшего света, а не для молчания в этом забытом богом месте, казалось высеченным из холодного мрамора. Лишь прядь серебристых волос, выбившаяся из тёмной массы и ниспадавшая на высокий лоб, нарушала строгость образа, напоминая о цене, которую платит плоть за общение с тёмными силами. Холодные, светло-серые глаза, лишённые всякого тепла, скользнули по фасаду, вбирая каждую трещину, каждую щербину.

Сквозь прутья угадывался сад — вернее, его призрак. Голые, корявые ветви яблонь, застывшие в немом крике, и бурые заросли, похожие на спутанные космы великанши, брошенной здесь на произвол судьбы. Ветер гулял меж них, издавая тонкий, свистящий звук. Почти напевный. Почти что шёпот.

«Ну вот и родные пенаты. Здравствуй, папочка. Мамочка. Я дома».

Ворота с протяжным скрипом поддались её прикосновению, словно ждали только её. Лёд хрустнул под каблуками — не свежий, зимний, а старый, слежавшийся, покрытый серой коркой. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Воздух лежал холодный, влажный, пахнущий остывшей золой и камнем, пропитанным сыростью. Ничего нового.

Дом нависал над ней угрюмой громадой. Его оконные провалы были слепы. Лишь в одном, на втором этаже, мерцала слабая точка — отблеск свечи или, быть может, осколок стекла, поймавший последнюю искру угасавшего дня.

Её встречали.

На пороге, словно вырубленный из того же тёмного дуба, что и двери, стоял мужчина. Массивный, кряжистый, в длинном плаще, скрадывающем очертания фигуры. Лицо тонуло в глубине капюшона, но Эвдокия узнала его по той особой, готовой ко всему неподвижности.

«Борислав. Как же я по тебе… не скучала».

— Морвен, — его голос прозвучал низко, без всякой теплоты, точно скрип несмазанных петель. — Добро пожаловать. Мы уже начали думать, ты передумала.

— И лишить вас радости моего общества? — парировала Эвдокия, снимая перчатку и проводя пальцами по ледяной ручке двери. На потёртом металле проступал знакомый рельеф — стилизованное изображение змеи, пожирающей свой хвост. Печать дома. Герб её рода. — Это было бы верхом эгоизма с моей стороны.

Он молча отступил, пропуская её внутрь.

Прихожую поглощала гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Огонь отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, и на мгновение Эвдокии померещилось, что одна из них не принадлежит ни ей, ни Бориславу. Она метнулась в угол, отделившись от других, и застыла. Выжидала.

«Комары уже слетелись на свежую кровь. Привет и тебе, дорогой».

— Ректор ждёт тебя завтра утром, — произнёс Борислав, снимая плащ и вешая его на вешалку, угловатую и чёрную, как виселица. — Для формального приёма. Академия рада вернуть свою блудную дочь.

— Блудная дочь, — повторила Эвдокия, с насмешкой окидывая взглядом знакомые стены. — Это я, должно быть, променяла родные стены на бочку вина и тридцать сребреников? Или просто сбежала, чтобы пожить в свое удовольствие? Какой увлекательный сюжет вы для меня сочинили, Борислав.

— Сочинительство — не моя стезя, — он повернулся к ней, и свет из гостиной упал на его лицо. Короткая щетинистая борода, глубоко посаженные карие глаза, смотрящие прямо, без намёка на смущение. — Моя стезя — наблюдать. И констатировать. И я скажу, что ты переменилась, Морвен.

— Седина добавляет мне шарма? Или шрамы?

— Взгляд. Он отяжелел.

«О, милый. Если бы ты только ведал, какой груз он таит».

— Это с дороги, Гримальд. От созерцания родных просторов. От твоего тёплого приёма. Где мои покои? Или ты намерен устроить мне экскурсию? «Здесь мы пьём чай, здесь — терзаем первокурсников, а здесь, в подвале, хороним тех, кто задаёт слишком много вопросов».

Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке, конечно. Скорее в признании, что её укол достиг цели.

— Комната твоя готова. Та же, что и всегда. Полагаю, путь ты помнишь.

Он сделал шаг в сторону коридора, ведущего вглубь дома, но Эвдокия опередила его.

— Не сомневайся. Как же иначе. Спокойной ночи, Борислав. Постарайся не подглядывать за мной во сне. Это невежливо.

Она не стала ждать ответа, зашагав по знакомому коридору. Её шаги глухо отдавались в каменных стенах. Дом был полон звуков, не подобающих ему. Где-то скрипела древесина, словно под чьей-то незримой тяжестью. Где-то мерно падала капля воды, отсчитывая время до чего-то неминуемого. И был шёпот. Едва уловимый, на самой грани слуха, будто кто-то перелистывал ветхие, запылённые страницы в соседней комнате.