Гниль, что хранит тепло

Часть 1. Тело как топливо

Золотая осень

Пепел был тёплым. Вера знала эту примету: если пепел еще хранит тепло, значит, здесь кто-то был час или два назад. Она присела на корточки, сбивая налет с углей почерневшей ладонью. Под коркой тлела алая сердцевина. Жизнь.
— Мам, — голос Ии звучал глухо, будто из-под земли. — Посмотри.
Девочка стояла в десяти шагах, у стены с облупившейся краской. Когда-то стена была синей, цвета неба, которого они не видели уже третий месяц. Ия смотрела не на стену. Она смотрела в осколок стекла, вставленный в оконную раму, как в зеркало. Вера подошла. Она знала, что увидит, но каждый раз в груди что-то обрывалось, словно гнилая нитка. На щеке Ии, чуть выше уголка губ, проклюнулся новый бугорок. Кожа вокруг него натянулась, став пергаментной, и сквозь нее проступала чернота. Тонкая, как паутинка, нить грибницы тянулась к виску.
— Он растет, — без выражения сказала Ия. — Скоро я буду похожа на те гнилые пни в лесу. На поганку.
— Не говори так.
— А как говорить? На красавицу? — Ия резко обернулась. В ее глазах стояла не боль, а сухая, колючая злость. — Сними куртку.
— Холодно.
— Сними. Я хочу посмотреть.
Вера медленно, словно вор, которого поймали за руку, расстегнула пуговицы старого ватника. Под ним была фуфайка, а под фуфайкой тонкая, застиранная рубаха. Она задрала рубаху до груди.
Ия смотрела на тело матери. Тело, которое когда-то кормило её молоком, теперь было испещрено картой боли. Старые, белесые шрамы от порезов на ребрах, свежие, розовые полосы на предплечьях, и самое страшное глубокий, еще не затянувшийся порез на плече, края которого были влажными и чистыми.
— Вчера был один, сегодня новый, — прошептала Ия. — Почему?
— Сучок занозила, — Вера опустила рубаху. — Когда дрова таскала.
— Врешь.
Вера не ответила. Она снова присела на корточки, подбрасывая в остывающий костер сухую кору. Внутри неё, где-то глубоко в позвоночнике, шевельнулось Тепло. Её грибок. Он чувствовал свежую кровь, чувствовал боль, которая сочилась из пореза на плече, и довольно урчал, насыщаясь. Вере становилось тепло. Тепло разливалось по спине, спускалось к пояснице. Это было похоже на глоток горячего чая в ледяном доме. Цена за этот чай саднящая рана. Она покосилась на Ию. Дочь сидела, обхватив колени руками, и мелко дрожала. Не от холода, от бессилия. Её грибок, молодой и голодный, не получал своей порции. Ие было холодно всегда. Даже у костра её зубы выбивали дробь. Грибок Ии, в отличие от материнского, не умел ждать. Он злился, прорастал, требуя боли, и выходил наружу, уродуя дочь. Вера посмотрела на свою ладонь. На ноже, лежащем в рюкзаке, еще оставалась кровь от вчерашнего "сучка". Она подумала о том, что если сделать еще один разрез, прямо сейчас, глубокий, то Тепло внутри неё разойдется так, что можно будет снять куртку и отдать её Ие. Ночь будет долгой, а на юг идти еще далеко.
Она потянулась к рюкзаку.
— Не смей, — тихо, но очень четко сказала Ия. — Я вижу, как ты думаешь. Не смей резать себя при мне. Я лучше замерзну.
— Ты не замерзнешь, — Вера вытащила нож. Лезвие тускло блеснуло в свете углей. — Ты будешь спать.
— Мама, нет!
— Ия, — Вера посмотрела на дочь. Взгляд у неё был тяжелый, спокойный, как у человека, который давно перешагнул черту. — Помолчи. Это просто тепло.
Она ловким, отработанным движением провела ножом по предплечью, чуть выше старого шрама. Кровь выступила крупными каплями, горячая на ледяном ветру. Вера зажмурилась. Сначала пришла боль. Острая, режущая, настоящая. А потом в спине, у самого основания черепа, запульсировал отклик. Грибок проснулся. Он потянулся к сигналу, к этому вкусному запаху страдания, и начал жадно всасывать его. Боль уходила, таяла, переплавляясь в тепло. Через минуту Вере стало жарко. Жарко так, что захотелось растянуться на снегу. Она открыла глаза. Ия смотрела на неё с ужасом и восхищением. Смотрела, как мать согревается на глазах, как румянец заливает её щеки, в то время как из раны все еще сочится кровь.
— Иди сюда, — позвала Вера, расстегивая куртку и ватник, создавая живой кокон. — Иди, я согрею.
Ия, ломаясь, подползла к ней. Вера укутала её, прижала к себе. Тепло от тела матери, разгоряченного болью и грибком, было неестественным, печным. Оно пахло железом и потом.
— Тебе больно? — прошептала Ия в плечо матери.
— Нет, — соврала Вера, гладя дочь по жестким, давно немытым волосам. — Мне тепло.
Ия уснула быстро, согревшись, убаюканная жаром чужой крови. А Вера сидела неподвижно, глядя на затухающие угли. Она думала о том, сколько ещё в ней осталось места для новых порезов. Сколько километров до "чистой зоны". И о том, что если Ия выживет, она никогда, никогда не должна узнать, что её тепло было куплено вот так. По сантиметру кожи. По капле крови. Грибок довольно урчал в позвоночнике, переваривая ужин. Снаружи выл ветер, заметая их следы серой крупой.

Соль на губах

Она проснулась от того, что замерзла.
Это было странное, забытое чувство. Вера привыкла просыпаться в жару, даже когда вокруг минус, даже когда снег забивается под воротник. Грибок кормился болью всю ночь и грел её, как печка. Но сейчас спина была холодной. Вера открыла глаза. Серый рассвет сочился сквозь разбитые окна. Ии рядом не было. Она села рывком, хватаясь за нож. Сердце заколотилось где-то в горле. Вчерашний порез на руке отозвался тупой болью, грибок спал, не кормленный, и тело чувствовало каждую рану по-настоящему.
— Ия!
Тишина. Только ветер шуршит обрывками обоев.
Вера вылетела из подъезда, поскальзываясь на обледенелых ступенях. Снег скрипел под ногами, резкий, колючий. Она обежала дом, влетела в подворотню... И остановилась. Ия стояла на коленях посреди двора. Перед ней был труп собаки. Большой, лохматый, с неестественно выгнутой спиной. Из-под шерсти торчали серые нити, грибница прорвала плоть еще при жизни. Глаза собаки были открыты, и из них тоже лезло, тонкими ростками, впиваясь в снег.
— Ия, отойди.
— Она теплая, — сказала Ия, не оборачиваясь. — Смотри.
Вера подошла ближе. И правда, над трупом поднимался пар. Мертвая плоть дышала жаром. Грибок внутри собаки все еще жил, все еще переваривал последнюю боль, последнюю агонию, и отдавал тепло в пустоту.
— Когда она умерла, ему стало нечего есть, — тихо сказала Ия. — Он сожрал всё, что мог. А теперь просто... греет воздух.
Она поднялась с колен и повернулась к матери. Лицо у неё было спокойное, почти просветленное.
— Я думала, может, мне тоже так лечь. Замерзнуть. И пусть он жрет меня изнутри, пока не кончусь. Зато ты бы согрелась.
Вера ударила её. Звонкая пощечина расколола утро. Ия качнулась, схватилась за щеку, но не заплакала. Только посмотрела удивленно.
— Никогда, — голос Веры сел до хрипа. — Никогда так не думай. Слышишь?
— Но ты же режешь себя ради меня, — Ия коснулась губы, пошла кровь. — Чем это отличается?
— Тем, что я твоя мать. А ты моя дочь.
— Мать, дочь, — Ия сплюнула кровь в снег. — Это просто слова. Грибку плевать, как мы друг друга называем. Ему нужна боль. Любая. Твоя, моя, собачья. Ему всё равно.
Она развернулась и пошла обратно к дому.
Вера стояла во дворе, глядя на пар над трупом собаки, и чувствовала, как в позвоночнике заворочался голодный грибок. Он чувствовал кровь Ии на снегу. Чувствовал и хотел ещё.
Он правда не разбирает, — подумала Вера. — Ему всё равно, чья боль. Главное, чтобы была.
Она провела рукой по лицу. Пальцы были ледяными.