Гномы: Чёрные боги. Книга 2

Глава 3. Ядерные пустоши

Кобольденштадт. Городок Гренцштадт. Осберн. 2311г

Немного отдышавшись, Осберн поднял Фриду и пошёл вперёд. Каждый шаг отдавался болью в мышцах — её тело, казавшееся таким лёгким, теперь было неподъёмным, как мешок с песком. Кровь с её головы капала на его шинель, оставляя тёмные пятна, а её лицо, обычно живое и выразительное, было бледным и безжизненным. Он чувствовал, как её дыхание становится поверхностным, а её руки бессильно болтаются при каждом его движении.

Рядом стоял покинутый дом в стиле Леопольдовского ампира, некогда величественный, а теперь изуродованный войной. Лепные карнизы были разбиты, колонны у входа — расщеплены осколками, а балконы с коваными решётками висели под опасным углом, готовые рухнуть в любой момент. Фасад здания испещрён выбоинами от пуль и снарядов, а парадная дверь, когда-то украшенная резными дубовыми панелями, теперь зияла пустотой, вырванная с петлями.

Войдя внутрь, Осберн окинул взглядом разграбленный интерьер. Когда-то здесь жили зажиточные горожане, но теперь от былого великолепия не осталось и следа. На первом этаже было две квартиры, и дверь одной из них, украшенная когда-то витражным стеклом, теперь зияла проломом. За ней виднелась комната. Стены с обоями в цветочный узор были испачканы копотью и разрисованы похабными надписями. Люстры валялись на полу, хрустальные подвески превратились в осколки под сапогами мародёров. Мебель была перевёрнута, шкафы взломаны, а в портретах с золочёными рамами виднелись штыковые удары, будто кто-то методично выкалывал глаза изображённым на них людям.

Войдя внутрь, Осберн отыскал взглядом софу, заваленную мусором, газетами и обломками посуды. Он скинул всё это ногой на пол, подняв облако пыли, и осторожно уложил Фриду на жёсткую обивку, повернув её набок, чтобы она не захлебнулась кровью. Её лицо дрогнуло от боли даже в бессознательном состоянии, и он сжал зубы, чувствуя, как бессилен что-либо изменить.

За окном грохотали взрывы, но здесь, среди развалин чужого дома, было хоть какое-то подобие укрытия. Пусть ненадолго.

В ванной комнате оказался коробок-аптечка с бинтами, йодом и прочими предметами первой помощи. Осберн принёс его к софе, осторожно размотал пропитанный кровью рукав с головы Фриды и принялся обрабатывать рану. Йод жёг, но она даже не пошевелилась — сознание не возвращалось. Дыхание оставалось поверхностным, пульс — слабым и прерывистым. По-хорошему, здесь нужен был врач, но где его теперь найти?

Залпы не умолкали ни на секунду. Стёкла в квартире, как и во всех домах округи, были выбиты взрывными волнами, и теперь сквозь пустые оконные проёмы гулял ледяной ветер. Он носился по комнатам, злой и безжалостный, делая помещение холоднее, чем на улице. Паркетный пол был усыпан осколками, искрящимися в тусклом свете, словно осколки прошлой жизни. Между ними валялись выброшенные из шкафов вещи, перевёрнутые ящики, обрывки бумаг — всё, что не успели унести последние хозяева или что посчитали ненужным мародёры.

Осберн наклонился ближе, прислушиваясь к дыханию Фриды. Оно казалось таким хрупким, будто ещё один порыв ветра мог оборвать его навсегда. Он, переведя дух, сел на полуразвалившемся стуле и глянул в разбитое окно, где сгущались свинцовые тучи, а в небе медленно проплывали разведывательные дирижабли. Его мысли мрачными вихрями кружились в голове:

"Их мерзкие пальцы тянутся к моему горлу, к горлу каждого из нас — и душат, трясут, вытряхивая последнее. Последнее чувство свободы, последнюю попытку бороться за свой выбор, за право решать, где жить, кем быть и о чём думать. Их руки, уши и глаза были повсюду. Они хотели подчинить своей воле всех, а тех, кто осмеливался мечтать о другой жизни, кто пытался сбежать или восстать, — безжалостно уничтожают.

Здесь, в городе, много говорили об ужасной тайной полиции узурпатора, состоящей почти полностью из гремлинов. Шептались, будто они убивают и съедают младенцев, а пленных подвергают самым изощрённым пыткам. Но там, за линией фронта, — злодей, узурпатор, тиран и душегуб. А здесь? Здесь — "отцы народа", "великие вожди", которые даже не утруждают себя пытками. Они просто обвиняют в измене и расстреливают на месте без суда. А семьям "предателей" потом присылают счёт за потраченные патроны..."

Горькая усмешка скривила его губы. Война. Гражданская война. И по какую бы сторону баррикад ни стоял человек — везде одна и та же грязь, кровь и ложь. Только флаги разные.

За его спиной слабо застонала Фрида. Значит ещё жива.

Осберн решил осмотреть дом. Широкая парадная лестница, когда-то украшенная коваными перилами с позолотой, теперь представляла жалкое зрелище. Ступени, выложенные мрамором, были покрыты слоем штукатурной пыли, осколками стекла и следами грязных сапог. Витражное окно на лестничной площадке, через которое раньше лился мягкий цветной свет, теперь зияло пустой рамой с торчащими, как зубы, осколками.

Поднявшись на шестой этаж, он заметил приоткрытую дверь в последнюю квартиру. Дверь висела на одной петле, будто кто-то ворвался сюда с особой яростью. За ней открывался просторный холл с остатками былой роскоши — ободранные обои с позолотой, сорванная с петель дверь в гостиную, пустые рамы от зеркал, в которых когда-то отражались счастливые лица.

Он подошёл к разбитому окну в конце коридора. Отсюда открывался вид на старый город — тот самый, который когда-то был прекрасен. Узкие улочки с фонарями в стиле модерн, черепичные крыши, остроконечные шпили ратуши... Теперь же перед ним лежали руины. Дома с выбитыми фасадами, пустые оконные проёмы, и чёрные следы пожаров на стенах.

Но в дальнем дворе, рядом с разрушенным домом, он заметил автомобиль с выбитыми стёклами. В салоне виднелись две неподвижные фигуры — скорее всего, снаряд угодил в здание как раз в тот момент, когда машина проезжала мимо. Осберн пригляделся: это был военный автомобиль, возможно, даже штабной. А значит, в нём могли быть документы, оружие или... ключи от зажигания. В груди затеплилась надежда. Если машина на ходу — это шанс выбраться из города. Быстро.