Гномы: Чёрные боги. Книга 2

Глава 8. Плоды воспоминаний

Кобольденштадт. Городок Гренцштадт. Осберн. 2311г

Осберн выбежал из дома, озираясь по сторонам. Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь далёкими взрывами и треском горящих зданий. Его дыхание было учащённым, а сердце бешено колотилось в груди, но он заставил себя сосредоточиться.

В нескольких сотнях метрах от подъезда, в соседнем дворе, стоял брошенный военный автомобиль с выбитыми стёклами и посечённой осколками бронёй. Осберн подбежал к нему и распахнул дверцу. В салоне, склонившись над рулём, застыл солдат-водитель, его спина была изрешечена осколками, а лицо залито кровью. На пассажирском сиденье лежал офицер, мёртвый взгляд которого уставился в потолок.

Осберн, стиснув зубы, вытащил оба тела и уложил их на мостовую. Затем, преодолевая отвращение, обыскал карманы. В бумажнике офицера он нашёл пачку банкнот, несколько документов с печатями и карманный пистолет. У солдата, лишь потрёпанное письмо от родных и горсть монет. Всё это Осберн сунул в свою шинель.

С дрожащими руками он сел за руль и повернул ключ зажигания. Мотор кашлянул, захрипел, но не завёлся. Осберн ударил по приборной панели кулаком.

— Заводись, чёрт возьми!

Ещё одна попытка — и двигатель, наконец, ожил, заурчав прерывисто, но послушно. Осберн выдохнул и подвёл машину к самому подъезду.

Фрида лежала там же, где он её оставил, — бледная, с перевязанной головой, но живая. Осторожно, чтобы не причинить ей ещё боль, он подхватил её на руки и перенёс на заднее сиденье автомобиля.

— Держись, — прошептал он, поправляя окровавленную повязку. — Мы выбираемся отсюда.

Затем он резко дал по газам, и машина рванула вперёд, увозя их прочь от руин Гренцштадта.

Машина, подпрыгивая на разбитой дороге, медленно удалялась от пылающего города. Ветер свистел в разбитых окнах, принося с собой запах гари и пороха. Осберн крепко сжимал руль, время от времени бросая взгляд на Фриду, которая лежала на заднем сиденье, бледная, как мел.

Внезапно она застонала, её веки дрогнули, и глаза медленно открылись. Взгляд был мутным, неосознанным — она озиралась по сторонам, не понимая, где находится.

— Ос... Осберн? — её голос звучал хрипло и слабо. — Где мы? Что... что случилось?

Он резко нажал на тормоз, и машина остановилась на обочине дороги. Обернувшись к ней, он попытался говорить спокойно, но в голосе прорывалось напряжение:

— Город под обстрелом. Ты была ранена. Я вывез тебя.

Фрида медленно подняла руку к голове, нащупала повязку, и её лицо исказилось от боли. Затем её глаза расширились — она вдруг осознала, что происходит.

— Ты... ты похитил меня?! — её голос дрожал от ярости. — Я должна быть на призывном пункте! Ты не имел права! Вези меня обратно, сейчас же!

Она попыталась приподняться, но слабость тут же свалила её обратно. Лицо её покрылось испариной, дыхание стало прерывистым.

— Фрида, ты не понимаешь... — начал Осберн, но она перебила его:

— Предатель! Трус!

Её голос оборвался, глаза закатились, и она снова потеряла сознание.

Осберн стиснул зубы, перегнулся через сиденье и прижал пальцы к её шее. Пульс был слабым, но ровным. Он глубоко вздохнул, снова взялся за руль и тронулся в путь.

Город остался позади, а впереди лежала пустая дорога, убегающая в серую даль.

Машина медленно двигалась вперед, оставляя за собой клубы пыли. Перед Осберном расстилались бескрайние Кобольдские равнины — золотисто-зелёное море ржи, колышущееся под лёгким летним ветерком. Тяжёлые колосья склонялись к земле, будто кланяясь проезжающим, а кое-где среди них виднелись яркие пятна полевых цветов — васильков, ромашек, колокольчиков.

Дорога, узкая и извилистая, словно змея, петляла между полями, то ныряя в густую тень лесов, то вновь выныривая на солнечный простор. По обочинам тянулись заросли высокой травы, где трещали кузнечики и порхали бабочки с бархатными крыльями. Воздух был густым и тёплым, наполненным ароматом нагретой земли, спелой ржи и дикого мёда.

Но чем дальше они ехали, тем чаще поля сменялись дремучими лесами. Столетние сосны и ели, могучие дубы и стройные берёзы стояли плотной стеной, их ветви сплетались в непроницаемый зелёный шатёр. В просветах между стволами мелькали тени — то ли звери, то ли просто игра света и листвы. Где-то в глубине чащи слышалось курлыканье глухаря и шорох пробегающего зверька.

А потом дорога снова вывела к болотам. Здесь воздух стал влажным и тяжёлым, пропитанным запахом мха, стоячей воды и гниющих коряг. Вода, покрытая ряской, поблёскивала в тени ольхи, а над ней кружили стрекозы с переливающимися крыльями. Кое-где из трясины поднимались кривые сосны, их корни, словно пальцы, цеплялись за зыбкую почву.

Лобовое стекло машины покрывалось мелкими брызгами — то ли от росы, то ли от лёгкого дождика, накрапывающего где-то вдали. Насекомые — мошки, слепни, мотыльки — с глухими стуками бились о стекло, оставляя на нём мутные разводы.

Осберн смотрел на этот бескрайний, дикий и прекрасный край, и ему казалось, что дорога, петляя среди полей, лесов и болот, ведёт не просто на восток — а в самую глубь этого древнего, нетронутого мира.

Дорога тянулась бесконечно, а в голове Осберна всплывали обрывки прошлого — того времени, когда всё казалось проще и яснее. Когда он ещё верил, что мир можно изменить.

Он учился на инженера в Кобольденском политехническом, и их студенческое братство ютилось в тесной мансарде старого дома. Шесть человек, одна комната — покатый потолок, голые доски пола, пропахшие пылью и чернилами. Три кровати, на которых спали по двое, стол, сколоченный из поддонов, и пара кривых стульев, доставшихся от предыдущих жильцов. Они платили за это жильё вскладчину, скидываясь теми грошами, что присылали родители.

Но среди них был один, кому везло больше, — Эрнст, сын провинциального мелкого чиновника. Его семья не богатела, но и не бедствовала, и однажды ему прислали не только обычные деньги, но и корзину с едой: колбасу, сыр, свежий хлеб и даже бутылку дешёвого вина.