Гномы: Война пепла. Книга 1

Глава XI. Кровь на снегу

Гномланд. Дворфия. Гора Архенантхор 2310г

Грязный двор лагеря Лесных братьев больше напоминал свалку, чем военную базу. Земля, утоптанная сотнями сапог, превратилась в вязкое месиво, смешанное с талым снегом и пеплом от костров. Повсюду валялись пустые консервные банки, обрывки верёвок и проржавевшие гильзы — немые свидетельства долгого стояния на этом месте. Над двором нависали шаткие строительные леса, сколоченные из того, что удалось раздобыть: старые балки, доски от разобранных сараев, даже двери от брошенных вагонов. Они служили и наблюдательными вышками, и сушилками для белья, и просто местом, где можно было ненадолго отстраниться от грязи внизу. Между ними были натянуты камуфляжные сетки, выцветшие от дождя и солнца, но всё ещё скрывающие лагерь от случайных глаз с воздуха.

В углу двора громоздились ящики с оружием и боеприпасами — неаккуратные стопки, прикрытые брезентом от сырости. Здесь были и старые гномьи винтовки с выщербленными прикладами, и самодельные обрезы, и даже пара пулемётов, снятых с разбитого броневика. Всё это богатство охранялось небрежно: у ящиков сидел дежурный, курящий самокрутку и лишь изредка поглядывающий на склад, словно воровство здесь и в голову никому не приходило. Рядом дымила полевая кухня — большой котёл на треноге, под которым тлели угли. Вареная картошка, тушёная капуста и редкие куски солонины составляли скудный, но горячий рацион партизан. Очередь к котлу никогда не иссякала: то и дело подходили усталые мужчины, зачерпывали густую похлёбку и, присев на корточки, ели прямо тут же, не обращая внимания на грязь.

Сами партизаны выглядели так, будто война вытянула из них все соки. Худые, с впалыми щеками и тусклыми глазами, они носили шинели, потертые до дыр и перешитые не один раз. Бороды, некогда гордость дворфа, теперь были спутанными и грязными, а шапки-ушанки, сшитые из непонятно чьего меха, больше походили на тряпки, чем на зимнюю одежду. Они кучковались небольшими группами — кто чинил оружие, кто играл в кости на обрывке брезента, кто просто молча курил, уставившись в землю. Со двора вели несколько входов — одни в подземные бункеры, вырытые прямо под корнями вековых сосен, другие — в естественные пещеры, расширенные кирками и лопатами. Там, в сырой темноте, хранились запасы, спали раненые и планировались новые вылазки. Эти ходы были узкими, тёмными и пахли плесенью, но для лесных братьев они стали домом. Лагерь жил своей жизнью — грязной, тяжёлой, но упорной. Здесь не было ни парадных построек, ни блеска оружия, ни громких речей. Была только грязь, усталость и тихая решимость тех, кому уже некуда отступать.

Под землёй, в бетонной коробке с толстыми стенами, находилось единственное по-настоящему крепкое сооружение во всём лагере — командный пункт. Когда-то, видимо, это было хранилище или бункер, но теперь здесь царил хаос партизанского быта. Вентиляционные трубы, торчащие из стен, гудели, затягивая внутрь сырой воздух, а по трубам кое-как подавалась вода — роскошь, которой больше нигде в лагере не было.

Командный пункт был единственным местом, где лесные братья могли почувствовать себя хоть немного цивилизованными людьми. Здесь же, в отдельной комнате, хранились драгоценные запасы — мешки с мукой, банки консервов, сухари и немного сахара. Рядом, за занавеской из рваного брезента, ютился склад медикаментов: несколько коробок с бинтами, флаконы йода, пузырьки с обезболивающим и пара бутылок самогона — на крайний случай.

Но главное, что бросалось в глаза при спуске вниз, — это смрад. В помещении вечно толпилось с десяток бойцов, от нечего делать куривших какую-то дрянь, больше похожую на махорку, чем на табак. Дым стоял таким густым туманом, что новички начинали кашлять уже через пару секунд, а глаза слезились так, будто их терли луком.

Посреди этого ада стоял кривой стол, заваленный хламом. Когда-то на нём лежала карта местности, но теперь она давно превратилась в скатерть. Всё, что только можно представить, валялось прямо поверх неё: окурки, опрокинутые пепельницы, пустые и полупустые бутылки, огрызки хлеба, куски засохшей колбасы, гильзы, ножи с затупленными лезвиями. Картой никто не пользовался — она была исписана, прожжена сигаретами и залита чем-то тёмным, возможно, машинным маслом или кровью.

Настоящее планирование операций происходило куда менее торжественно. Командир, сидя на ящике из-под патронов, раскладывал на коленях свою личную карту из планшета — аккуратную, с пометками и свежими отметками. Бойцы толпились вокруг, как голодные утята перед кормушкой, заглядывая через плечо, кивая и иногда споря. Здесь не было штабной дисциплины, не было чётких докладов и отдавания чести — только скученность, дым и хриплые шёпоты о том, куда пойти завтра и кого взорвать.

И всё же, несмотря на весь этот бардак, командный пункт оставался сердцем лагеря. Здесь принимались решения, здесь хранились последние запасы, здесь, в этом прокуренном подземелье, ещё теплилась надежда на то, что когда-нибудь война закончится. Пусть даже карта уже давно стала мусорным ковром, а воздух — ядовитым — это было их убежище. Их крепость. Их война.

Душное подземелье командного пункта встретило Агату и её друзей густым табачным смрадом. В тесном помещении, где едва хватало места, чтобы развернуться, уже сидели несколько дворфов, среди которых выделялся Фриц — отец Ганса, коренастый бородач с глубокими морщинами у глаз и шрамом на губе. Он молча кивнул новоприбывшим, оценивающе оглядев их с ног до головы.

Агата, устроившись на ящике из-под патронов, принялась рассказывать, как они добрались до форта.

— Большая часть полицейских машин осталась в канавах, — говорила она, вытирая сажей испачканное лицо. — Те, что увязались за нами, тоже долго не продержались. Расправились с ними быстро.

Лира хмуро кивнула, вспоминая последний бой.

— Но на подъёме в гору у нас кончилось топливо, — продолжила Агата. — Пришлось бросить броневик. Собрали всё, что смогли унести: патроны, аптечку, немного еды...