Гномы: Война пепла. Книга 1

Глава XIV. Железный указ

Гномланд. Канцбург. Гаррук. 2310г

Тронный зал дышал пустотой. Лишь две фигуры нарушали его мрачное величие: король Гаррук, вонзавший кинжалы в карту на стене, и Лисбет, застывшая у витражного окна с перстнем-подделкой на пальце. Каждый удар клинка сопровождался сухим щелчком расщепляющегося дерева.

"Форт «Громовая Застава» — два полка пехоты." Удар. Клинок вошел в древесину ровно на границе Двергенштадта и Дворфии.
"Бронебатальон «Стальной Коготь» — пятьдесят харвестеров." Удар. Еще один кинжал присоединился к зловещему созвездию на карте.
"Артдивизион — двадцать четыре «Громовержца»." Удар. Лезвие треснуло, оставив в дубовой панели зияющую щель.

Гаррук провел ладонью по щетине, ощущая под пальцами шрамы от старых битв.

"Авиаразведка — дирижабли с зажигательными бомбами." Его голос, скрипучий как несмазанные шестерни, разорвал тишину. "Ты действительно готова командовать такой силой, дочь? Это не твои игрушечные солдатики."

Лисбет сжала перстень. Дешевая подделка впивалась в кожу, напоминая о том, что настоящая реликвия сейчас на руке у той, кого она поклялась уничтожить.

- Я привезу тебе ее перстень. - Глаза Лисбет вспыхнули в отсвете витража. - И голову предательницы Ортрум на пике.

Молчание повисло между ними, густое, как пороховой дым. Гаррук медленно опустился в кресло, его пальцы нащупали скрытый ящик в подлокотнике. Оттуда он извлек массивную печать — черный обсидиановый куб с выгравированным горным орлом.

- Так тому и быть.

Удар печати по пергаменту прозвучал как выстрел. Кроваво-красный сургуч сохранил каждую деталь герба:

«Приказ №777
Уничтожить укрепрайон партизан в Чернолесье у горы Архенантхор.
Агату Дарнкров доставить живой (предпочтительно) или мертвой.
Всех пленных — казнить на месте.»

Лисбет подняла пергамент, и свет из окна залил приказ багровым отблеском — будто сам замок обагрился кровью грядущей бойни.

Лисбет скрылась за массивными дубовыми дверями, но Гаррук продолжал смотреть на резной портал, будто сквозь него все еще виднелся силуэт дочери. В ее походке, в том, как она гордо откинула голову, было что-то неуловимо знакомое.

"Как она похожа на на свою мать Генриетту..."

Мысль пронзила его острее любого клинка. Король медленно опустился в трон, и вдруг перед глазами всплыл образ - не воинственной Лисбет в походном мундире, а хрупкой гномихи с пепельными волосами, чья улыбка когда-то согревала холодные залы Громового Утеса.

Они с Генриеттой были связаны еще до рождения - дальние родственники из ветви Дарнкров, что осели в Восточных рудниках. Впервые он увидел ее на семейном совете, когда ему было семь, а ей - всего пять. Тогда она, нарушая все приличия, тайком кормила крошками с праздничного стола своего ручного воробья.

Годы спустя, когда Гаррук вернулся с военной службы, он обнаружил, что худенькая девочка превратилась в прекрасную девушку с грустными глазами. Их помолвка стала последним радостным событием перед долгой чередой потерь. Он помнил, как Генриетта дрожащими пальцами поправляла непривычно сидящее кольцо на безымянном, как ее смех звенел в дворцовых садах, когда они убегали от надоедливой свиты… Теперь от всего этого остались лишь обрывки воспоминаний, тускнеющие с каждым годом. Гаррук сжал подлокотники трона, ощущая, как холодный металл впивается в ладони.

"Если бы ты могла видеть, во что превратилась наша дочь... Во что превратился я..."

Но мертвые не отвечают. Лишь ветер гулял по пустому тронному залу, шелестя портьерами с вышитыми гербами - немыми свидетелями былого величия их рода.

После провалившегося переворота, когда Гаррук наполовину опустошил королевскую казну, в ту же ночь он явился к Генриетте. Она ждала его в саду, завернутая в дорожный плащ, с двумя крошечными сундучками - всем, что могла унести из прежней жизни.

"Ты уверена?" - спросил он, еще не зная, что этот вопрос будет преследовать их годы.

Она лишь кивнула, и они исчезли в предрассветном тумане, оставив позади крики стражников, обнаруживших опустевшие хранилища. Для всех это стало похищением наследницы знатного рода. Для них - началом совместного пути.

В гремлинских пустошах, среди выжженных солнцем каньонов, они обменялись клятвами у костра. Шаман племени Кривых Клинков обвязал их запястья переплетенными кожаными ремнями, пропитанными кровью степного волка. "Крепче стали, вернее смерти" - бормотал старик, осыпая их головы пеплом священного можжевельника.

Но медовый месяц длился недолго. Генриетта, выросшая за резными дубовыми панелями родового поместья, не могла принять этот жестокий мир. Каждое утро начиналось с вони гремлинского становища, каждый вечер заканчивался грабежом караванов. Она видела, как ее рыцарь в сияющих доспехах превращался в вожака бандитской шайки, как его руки, когда-то нежно державшие ее, теперь сжимали окровавленный топор после каждой вылазки.

"Я хочу домой," - сказала она однажды, когда они стояли на краю пропасти, наблюдая за горящим обозом внизу. Гаррук тогда лишь хрипло рассмеялся и потянулся к фляге. "Ты и есть мой дом." Но в его глазах, отражавших пламя пожаров, она прочла приговор - из этой железной клетки не было выхода. Ни для кого. Особенно для тех, кто знал слишком много.

Годы в этом жалком подобии дворца окончательно сломили Генриетту. То, что Гаррук гордо именовал "королевской резиденцией", на деле представляло собой грубый бревенчатый сруб, больше похожий на амбар, чем на жилище монарха. Интерьеры, собранные из награбленного добра, напоминали лавку старьевщика - позолоченные канделябры соседствовали с потертыми табуретами, дорогие гобелены висели на стенах, покрытых плесенью.

После рождения Лисбет Генриетта погрузилась в пучину послеродовой депрессии. Каждую новую беременность она встречала с животным ужасом, прерывая их с жестокостью, которая пугала даже видавших виды гремлинских повитух. Гаррук пробовал уговоры, угрозы, подкуп - все напрасно. В конце концов, он приказал оборудовать "безопасную комнату" - камеру с мягкими стенами, где королева не могла бы навредить себе.