Голод

Голод

Я долго сидел в машине, глядя из окна на старую панельную пятиэтажку, которая затерялась в лабиринте спального района, выделяясь лишь степенью своего упадка. Сеть мелких трещин и грязных подтёков тянулась от самого парапета к фундаменту. Некогда светлый бетон за десятилетия пропитался городской грязью и приобрёл землистый оттенок. В немногих окнах, которые тянулись десятками одинаковых квадратов, горел слабый свет, едва пробивающийся сквозь слой мутности на стёклах.

Выйдя из машины, я оказался окружён тополями и рябиной. Их ветви, лишённые листвы, скребли по балконными решёткам первого этажа, а выше – выступали шевелящейся завесой. Солнечные лучи вязли в этих сплетениях и не проникали в окна квартир.

С тяжёлого козырька монотонным стуком капала вода. Массивная стальная дверь местами поржавела и поддалась не сразу. Мне пришлось навалиться на неё всем своим весом. Внутри подъезда ледяной воздух застыл, как и время в этом месте. Тёмно-зелёная эмаль на стенах вздулась и полопалась, обнажая шершавый бетон. Поверх трещин тянулись наслоения надписей: имена, сердечки, различные даты и неразборчивые ругательства.

Я занёс последнюю коробку в квартиру на первом этаже. Тяжёлая обшарпанная с внутренней стороны дверь захлопнулась, и замок отозвался щелчком.

Квартира встретила меня таким же холодом, застоявшимся, пронизывающим морозом, исходящим, казалось, из самих стен. Низкие окна почти не пропускали свет. Он с трудом пробивался сквозь узловатые ветви и ложился на выцветшие обои мутными серыми пятнами. Квартира источала застарелое уныние. Запах мокрой шерсти, лекарств и особый, специфичный запах старости въелись в бетонные стены. Углы дверных косяков отбиты до щепы, будто об них годами что-то тёрлось, а на обоях около выключателя расползалось засаленное пятно. Пол в коридоре исцарапан когтями так глубоко, что не удалось это скрыть даже толстым слоем дешёвого лака.

Я опустился на старый деревянный стул, который жалобно захрустел под моим весом. Хотелось просто так сидеть, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. В голове, словно заезженная плёнка, прокручивались обрывки последнего разговора с Кристиной. Восемь лет брака рассыпались так же легко, как шпаклёвка, которая посыпалась, когда я попытался прислонить кусок оторвавшихся обоев к стене.

Я открыл глаза и окинул взглядом своё новое пристанище. Квартира была не просто далека от идеала – казалось, она доживает свои последние дни. Но меня подкупила цена. Она была ощутимо ниже рыночной, даже для такого депрессивного района. Продавец, суетливый мужчина по имени Анатолий, списывал всё на отсутствие ремонта и дряхлость коммуникаций. Правда всплыла случайно. Уже на пороге, когда я решил взять паузу на размышление, из соседней двери вынырнул сосед.

– Что, Толян, – проскрипел помятый старик Сергей Петрович, обдавая нас запахом алкоголя, – неужто нашёл смельчака, который готов жить под одной крышей с твоим папашей-покойником?

Анатолий тогда едва не задохнулся от злобы, а я лишь молча перевёл взгляд с разъярённого владельца на тёмный коридор приоткрытой квартиры. Я никогда не был суеверным. В тот момент меня больше интересовала выгода, и я тут же запросил солидную скидку, готовый оформить сделку хоть сегодня. Анатолий проводил соседа взглядом, полным ненависти, и нехотя кивнул. Понимал, что никто не купит эту квартиру за те деньги, которые он запросил в объявлении.

Сейчас, сидя в полумраке комнаты, эта победа мне казалась сомнительной. Я щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту. Было так холодно, что я залез под одеяло прямо в одежде, чувствуя, как усталость вжимает моё тело в матрас.

Но сон был недолгим.

Я проснулся около трёх часов ночи. В комнате было невыносимо душно. Старый масляный обогреватель, выкрученный на полную мощность, превратил спальню в настоящую парилку. В висках пульсировало. Пришлось встать, сбавить мощность и, сбросив одежду, вернуться в кровать.

Сначала я не понял, что меня разбудило, но едва положил голову на подушку, как звук повторился. Это был собачий вой. Долгий, протяжный, он вибрировал всюду. Казалось, звук сочится из стен, из-под линолеума, через вздувшиеся обои. Я приподнялся на локтях.

Наверное, соседи бросили пса в пустой квартире и уехали на ночь глядя. Но стоило мне спустить ноги на пол, как по ступням прошла мелкая дрожь. Пол ощутимо вибрировал, а скулёж сменился скрежетом. Ритмичным, настойчивым, словно чьи-то длинные когти царапали прямо под пятками.

Я замер, вглядываясь в темноту. Звук был слишком близким, слишком отчётливым. Вспыхнув от раздражения, я с силой ударил пяткой по полу. Скрежет моментально стих. В наступившей тишине я слышал только гул собственной крови в ушах и щелчки остывающего обогревателя. Подо мной нет жилых помещений, тогда как?… Но тяжёлая голова опустилась на подушку, отбрасывая ненужные мысли. Списывая всё на эхо в пустых трубах, я снова провалился в сон.

В последующие дни эта проклятая собака не давала мне покоя. Вой возникал из ниоткуда. Ровно в три часа ночи стены начинали вибрировать от тоскливого скулежа. Стоило мне вскочить с кровати и прижаться ухом к бетону, как всё стихало. Я пробовал беруши, но эти звуки просачивались сквозь силикон и ввинчивались прямо в череп, вырывая из сна. Я метался по квартире: от потрескавшегося кафеля в ванной до ледяного линолеума. Пёс играл со мной в прятки, прекращая скулить за мгновение до того, как я приближался.

Спустя неделю кошмар начал прорываться и днём, мешая сосредоточиться на работе. Мысли путались, цифры и буквы на экране расплывались. Начальник, конечно, знал про мой развод и делёжку имущества, но давать поблажки не собирался, о чём дал понять в последнем разговоре.