Голодные

Глава 1

Чаще всего имеют дело с подвижными и блуждающими точками сопротивления, которые вносят в общество перемещающиеся расслоения, разбивают единства и вызывают

перегруппировки; которые прокладывают борозды в самих индивидах, очерчивают в них – в их теле и душе – нередуцируемые области

Мишель Фуко

Глава 1

Каади-ульхама-иена-дара-каади-каад-сумале-иена-каад…

Он улыбается смущенно, не выдерживает прямого взгляда. Но, отдать должное, старается. Не куда-то там пришел, а в самый известный из экспериментальных театров в Алматы. Страшно жаль, что и четверти века парню разменять не суждено.

Говорит:

– Приятно было познакомиться.

Говорит:

– Спасибо, что нашли для меня время.

Никогда бы Мика не поверила, что в человеке бывает столько крови, кабы не увидела собственными глазами. Парень умрет в самый разгар осеннего сезона. Это ведь, блин, и не год.

– Тебе спасибо, – мягко улыбается Диана. – Здорово, что решился нам довериться. Давай поступим следующим образом. Мы сообщим о своем решении до пятницы включительно. Устраивает?

– Более чем.

Поздний вечер, конец сложной рабочей недели. Мика сидела за три ряда от Дианы, в глубине зала, в темноте, куда не доставало освещение сцены. Она и не догадывалась, конечно, то ей в жизни Антона отведена далеко не последнюю скрипку. Точнее, в смерти.

Восстанавливая что угодно в памяти, Мика мгновенно и точно (во всяком случае, так ей кажется) вспоминает слова, жесты, ужимки, но не чувства. Ей хочется обнаружить в

закромах души грусть, необъяснимую такую, здоровенную тоску. Но внутри ничего

подобного и рядом не стояло. Белый шум.

Он один из бесконечных попрошаек в сезон или в состав. Его зовут Антон, четыре месяца назад стукнуло двадцать два. Вырос в детдоме, любит розовый цвет и печенье из песочного теста. Умирать ему будет больно. Но ни Мика, ни Антон, ни девчонки, никто ни сном ни духом, что им всем предстоить пережить. Вряд ли и предположить такое возможно. То был самый обычный вторник, самый обычный вечер.

– Микось, поедешь с нами ужины ужинать?

– Нет, девчонки, я чуть позже поем.

– Точно? Бледная ты…

Всегда думаешь, что Диана переживает искренне, но стоит вспомнить, что она и любовь может сыграть, и гнев, и стыд, и все, что угодно, и начинаешь сомневаться, а есть ли вокруг кто-то, хоть кто-нибудь, кто действительно показывает то, что чувствует, а

чувствует, что показывает.

– Все норм. Мигрень с выходных, пройдет. Пока посижу.

– Ладно. Может, вкусняшку взять?

– Ничего не нужно.

Оказываясь со сценой один на один, Мика всегда сильно смущается, будто застает близкого родственника за неприличным занятием. Сцена, погруженная в грязноватый полумрак, молча, но при этом властно приглашает Мику в себя. И не может взять, и не принять приглашение. Между тобой и этим условно обозначенным пространством свободы кипит, разгорается та самая пресловутая химия.

– Эй, ты чего там делаешь?

В зал заглядывает кто-то из девочек, связь со сценой рвется. Все вокруг резко теряет яркие, напряженные краски, становясь самым что ни на есть обычным.

***

Может, и правда курила Мика чересчур много, бывало, что не замечала, как одну за другой – вылитый тракторист. Руса запах сигарет раздражал. Они всего несколько дней, как переехали в свою собственную квартиру, пусть и

взятую в ипотеку.

Рус сказал:

– От тебя табаком несет пиздец.

Сказал:

– Иди почисти зубы, пожалуйста.

Спросил раздраженно:

– Ты можешь столько не курить хотя в доме?

Мика вовремя обнаружила, что чуть не встала и не пошла выполнять команду.

– Нет, не могу, – спокойно сказала она. – Ты же знаешь, меня успокаивает оральная фиксация.

Намека жирнее при том условии, что вы два с половиной года в отношениях, подкинуть было невозможно.

– Воняешь старой пепельницей, – скривился Рус. – Тебе самой не противно?

– Нет.

Говнюком Рус не был, в последнее время работы навалилось, да и не каждый день ты принимаешь решение съехаться с человеком с тем, чтобы строить семью. Мика не держала на жениха зла, но в моменте бывало обидно.

– Как ты думаешь, кот, – протянула Мика задумчиво. – Папе тут понравится?

– Надеюсь, – Рус усмехнулся, но получилось скорее истерично, чем весело. – Не то все выходные будем слушать, что надо правильно, а неправильно не надо.

– Не обижайся на него.

– Да я не обижаюсь, ты чего?

Мике сложно было представить себе жизнь, в которой нет Руса. Или легко. Закурила новую.

– Мика, ну бляха-муха…

– Последнюю, и идем домывать!

***

За три года работы в театре, самом крупном и известном из экспериментальных, Мика не получила ни одной ведущей роли. Пробовалась на второй план в вещах, где и полено дворника вроде бы сможет, но не фортит. Кабы ей снисходительно хлопали по плечу и кряхтели, что все обязательно получится, нужно, мол, постараться снова, снова и снова, Мика хотя бы понимала бы, что бездарность, которую держат на скамейке запасных из вежливости, ан нет, хвалят, прочат будущее. И не берут. Объяснить этот феномен Мика не могла, никто не мог, и поэтому всякий раз, думая о работе, она немедленно начинала грустить. Бывает, что у человека нет рук, ног, таланта, не было детства, нет возможности заниматься любимым делом, при этом полагаясь в финансовом плане на партнера, да только легче с того ни делалось ни на полсантиметра. Очень жаль, что у

африканских детей нет воды. А у Меруерт Сабитовой нет роли. Для Меруерт

Султановой это важнее.

Резко стемнело, сразу стало прохладно. Мика ежилась, попыхивая сигареткой, и в общем-то не собиралась торопиться вернуться в помещение. В черном зеркале неба одна за другой, словно новогодние гирлянды, загорались звезды, а обрызенный и обиженный жизнью полумесяц торчал над домами вдалеке, будто на ладан дышал, казалось, что чикни