Голос метро

Голос метро

Замоскворецкая линия метро стучит колесами старых вагонов. Этот грохот отдается в ушах нескладным ритмом и невольно заставляет сердце биться ему в такт. Станция полная людей жужжит одной ей присущим шумом шагов, громких слов и бесконечного гомона жизни, который можно услышать лишь в мегаполисе среди бетона и полного смога воздуха. Толпа курсирует кровяными тельцами по венам экскаваторов и платформ, а замершие точки ожидают следующего поезда и смотрят на информационные табло, пытаясь сориентироваться куда бежать дальше.

Будто на мгновение родившийся покой нарушает неловкий тонкий смех и метро вновь обретает привычный шум, возвращаясь в нестройный ритм. Идущий в сторону Ховрино состав срывается с места, унося с собой часть людей, что через секунду сменяются новыми, только что спустившимися под землю. Порыв ветра с железным привкусом ударяет в спина тех, кто едет в центр, и кусает края одежды, вздымая их вверх. Ярко-голубое пальто колышется, ударяясь о брюки, и впивается в узкие плечи улыбающейся своей спутнице девушки. Она снова смеется, поглощенная диалогом с подругой, и легко жмет плечами, наблюдая за улыбкой собеседницы. Диалог шумный в попытках перекричать грохочущие вагоны и рокот человеческой массы и до ужаса бессмысленный, как часто бывает в года, когда вся жизнь впереди, полная встреч, неизведанного шума и бесконечной работы над собой и своим состоянием. Эта жизнь стучит молодостью в висках и путается в ее темных волосах, отображается блеском в глазах и пролегает едва заметными морщинками под глазами от широкой улыбки, что открыта и доступна миру. Тот бежит без оглядки, не останавливаясь, и все торопится куда-то, будто смертельно опаздывает на важную встречу, хоть та давно окончена: момент уходит бесследно, оставляя после себя лишь сожаление или радость от его мимолетности, и никогда не повторяется снова. Как не повторяется не только молодость, что бывает лишь раз, но и сама жизнь в своей уникальности событий и калейдоскопе эмоций и чувств. И пускай молодость прощает все, даже самое страшное и грязное, она никогда не прощает смерть, что обрывает начало пути, не дав ему ни единого поворота.

Несмотря на предстоящую дорогу длиною в бесконечные дни, что сложатся в года, никогда так часто люди не задумываются о смерти, как в молодости, потому что неизведанность будущего пугает, страша старостью, за которой следует очевидный конец. Легкомысленность позволяет бегать по кругу мысли бесконечно долго до тех пор, пока реальность не утопает в воронке темных дум, опускающихся в голову вместе с тьмой ночи или заставая врасплох среди толпы в разгар дня. От тяжести такого размышления обычно наливается свинцом голова и печет в груди, прямо под истошно колотящемся сердцем, что рвется вперед, куда-то прочь: прочь от будущего, обещанного обществом, прочь от непережитых чувств, что пугают новизной, прочь от самого смысла бытия и надежд на лучшее, за которыми неизменно следует разочарование…

В субботу Войковская особенно шумит, переполняется самыми разными людьми, что спешат, толкаются, замирают, двигаются, бегут и стоят в окоченевшие моменте жизни. Станция полна человеческим миром и дышит полной грудью, шевелясь подобной зыбкой почве на болоте. Размечающая линия на краю выделяется темным пятном среди более светлых плит и кажется тонким канатом между рельсами и платформой. Голубые квадратики плиток тускло отражают блеклый свет станции, будто подражая мутному небу.

Девушка на секунду отвлекается от разговора с собеседницей и смотрит на это неживое “небо”. За спиной проносится очередной состав, увозящий часть толпы и посылающий по стенам гул глухого эхо, стучащего шумом в висках. Этот шум вязко ползет ниже, постепенно обволакивая все тело будто в кокон, и застревает где-то в ушах, заставляя умолкнуть голос жизни людей мельтешащих вокруг.

Уносящийся дальше по тоннелю стук колес липко оседает в сознании уродливой лужей, вынуждая мысли увязать в ней. Стук кажется все более и более оглушительным, несмотря на то, что становится тише, а гул станции глохнет в толще мутной воды, наполняющей голову. Сердце колотится подобно колесам вагонов, полностью теряя собственный живительный ритм. Кровь стынет в жилах плитами станции, а край платформы словно приближается, маня темной ограждающей линией, за которую нельзя выходить, хоть на самом деле она и стоит на месте.

Тело становится бесконечно легким (и чужим), подобно облаку, и девушка уверена, что именно так и ощущаются облака: невесомо, свободно, бесплотно – свободно, как ветер. Она смотрит на тусклые плиты “неба” и всем своим существом стремится к ним, мечтая попасть в родную стихию бесконечного голубого простора полного ласковой воли чистоты бестелесности. Ее тянет далеко вперед, за край мира, в безграничную ширь, где неважно все суетное, тяжелое и физическое, где душа поет, лишенная оков и рамок, плескаясь в холодной белизне туч!

Из тоннеля тянет ветром. Он засасывает душные массы воздуха в темные глубины и приносит свежесть с бледнымм запахами креозота и горелого металла от торможения – чудится сладкий аромат озона полный невысказанной свободы. Ветер касается твердого “неба” и тянет за полы пальто за край снова, маня обещаниями счастья и избавления. Тело неосознанно ведет вперед. Оно легко и невесомо следует за желанной волей всей душой, стремясь к ней всей сутью природного естества, а ноги не двигаются. Она все также смотрит в квадраты плиток, чувствуя невообразимую легкость в каждой частичке тела, даже кончиках пальцев ног, но не может шевельнуться из-за подошв прилипших к плитке станции. Они словно впаялись в бренную землю, не желаю отпускать.

Стук из тоннеля становится все громче и отчетливее и вязкая лужа в сознании поднимается выше, затапливая все, кроме желания рвануть вперед: к ветру, озону, к радости свободы. Тело и разум готовы к сладострастной воле, полной невысказанной бескрайности просторов мироздания, а проклятые подошвы, будто приколоченные, не дают шевельнуться. Они мешают незначительному телу отбросить все ненужное – страхи, надежды, сомнения, мечты, планы – и броситься в бессмысленную голубизну за край, на встречу ветру. Навстречу пустому восторгу полному блаженного ничего! Они так мешают!