Голос, пар и руны

Последний экзамен

Я стояла на сцене и смотрела в полупустой зал. Члены экзаменационной комиссии сидели в первом ряду — семь человек в строгих темных костюмах и платьях. Четверо мужчин и трое женщин. По их лицам было не понять, хорошо ли я спела или посредственно. Мне, если честно, было уже всё равно. Последний экзамен. Диплом я в любом случае получу, а какую оценку поставят — неважно.

Меня зовут Лира Вуд, и сегодня последний день моей учебы в Консерватории «Великая Гармония» в городе Нью-Иден. Пять лет репетиций, уроков вокала, теории музыки, сценического движения. Пять лет жизни в крохотной комнатке пансиона, по соседству с другими девушками, мечтающими о славе. И все пять лет я мечтала об этом моменте.

Я спела арию из «Королевы туманов» — сложнейшую партию, требующую чистого колоратурного сопрано. Мне всегда говорили, что мой голос — редчайший феномен: чистый, пронзительный, необычайно сильный для моего хрупкого телосложения. Я не знала, правда это или просто лесть. Преподаватели любили делать комплименты, когда хотели, чтобы студентка старалась усерднее. Диапазон моего голоса охватывал четыре октавы, от очень высоких нот до низкого грудного регистра. Я знала, что некоторые студентки мне завидовали, но не гордилась. Это природа так распорядилась, дав мне такой голос.

Я терпеливо ждала на сцене, пока экзаменаторы совещались. Профессор Эдвардс, председатель комиссии, что-то шептал пожилой даме справа от себя. Она кивала, не поднимая глаз. Мой взгляд скользил по залу — красные бархатные кресла, высокая лепнина на потолке, хрустальные люстры, сейчас приглушенные наполовину. Двери в конце зала были приоткрыты. В широкую щель я видела кусочек коридора Мне показалось, что там несколько раз прошел кто-то в клетчатом костюме.

Наконец профессор Эдвардс поднял голову.

— Мисс Вуд.

Я сделала шаг вперед.

— По результатам голосования комиссия присуждает вам оценку «отлично».

Я выдохнула. «Великолепно» не поставили — эту отметку давали не каждой выпускнице. Но «отлично» было честным. Я знала, что сегодня пела не идеально. Волнение сжало горло на первом куплете, пришлось брать паузу, чтобы справиться. Но я справилась. Этого достаточно.

— Благодарю, — сказала я и поклонилась.

Мне дали расписаться в ведомости — моя подпись с завитком на букву «В». Всё, экзамен сдан.

Я вышла из зала и направилась через внутренний двор к зданию пансиона. Я немного устала. Я стояла у сцены почти сорок минут, сначала ожидая своей очереди, потом на сцене исполняя арию и ожидая вердикта. В горле пересохло. В кармане платья лежал медяк, можно было бы купить стакан лимонада у торговки на углу, но я решила потерпеть. Медяк мог пригодиться на что-то более важное.

Пансион для студенток Консерватории располагался в соседнем четырехэтажном особняке из серого камня, с белой облупившейся краской на оконных рамах и вечно скрипучей лестницей внутри. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору мимо комнат, из которых доносились голоса моих сокурсниц. Кто-то разучивал гаммы, кто-то смеялся. Через несколько дней будет вручение дипломов, а после — «прощай, Консерватория».

Я открыла дверь своей комнаты. Крошечное помещение вмещало только кровать, письменный стол, платяной шкаф и умывальник в углу. Окно выходило во двор, где сохло белье на веревках. За пять лет эта комната стала мне родной. Я знала каждую трещину на потолке, каждую царапину на столе. Но скоро мне придется уйти.

Я села на кровать и обвела взглядом свои скромные пожитки. Два платья, не считая того, что на мне было одето: одно — парадное, другое — повседневное. Несколько смен белья. Три пары туфель. Книги. Нотные тетради. Метроном. Маленькая шкатулка с цепочкой, брошкой и маминым кольцом — единственное, что осталось от родителей.

Я — сирота. Своего дома у меня нет. Отец погиб, когда мне было десять. Мать умерла через пять лет. Врачи сказали, что сердце. Дальше были чужие люди, приют ненадолго, где заметили мой голос и отдали школу при Консерватории. Я проучилась там три года до своих восемнадцати лет, а затем поступила в Консерваторию. Я переехала из приюта в пансион. Учёба давалась мне легко, но денег катастрофически не хватало. Стипендия покрывала только самое необходимое, хорошо, что в пансионе еще и кормили. На одежду, книги, лекарства получше приходилось зарабатывать самой. Я подрабатывала — я пела в церковном хоре по воскресеньям и давала частные уроки детям из богатых семей, которые не могли взять ни одной ноты, но родители хотели, чтобы «ребенок был культурным». Это давало немного денег, которые я старалась откладывать.

И вот через несколько дней старая жизнь закончится. Впереди — выход из пансиона. Я надеялась, что меня пригласят в какой-нибудь столичный театр. Нью-Иден — самый большой город Акмерии, здесь было с десяток театров разного уровня. Я мечтала о сцене «Гранд-оперы» — главного театра страны, с его блестящим куполом и тысячью магических прожекторов. Но туда брали только с опытом и после серьезного прослушивания, а прослушивания назначали раз в полгода. Ближайшее — через четыре месяца, да и опыта пока нет. Церковный хор — это не оперные арии. Четыре месяца мне нужно где-то жить и что-то есть.

Я открыла шкатулку, достала кольцо — тонкое золотое колечко с маленьким голубым камнем. Мамино любимое… Надела на безымянный палец — в самый раз. Я часто делала так, когда думала о ней.

В дверь постучали.

— Войдите.