Голос, спрятанный в молчании

Глава 2

10 июня 1985 года, Лондон

«Сегодня мне исполнилось четырнадцать.

Утро началось с поздравлений родителей и пронзительного звонка дискового телефона. Этот звук навсегда разрезал мою жизнь на «до» и «после».

Позвонила мама Лесли... Моя подруга в больнице... Всё замерло. Я смотрела на маму, а её губы двигались, произнося что-то утешительное, но до меня доносился лишь отдалённый гул. Красное платье, которое только что висело на стуле — символ дня, которого теперь не будет, — казалось теперь кричаще-алым пятном, пятном беды. Каникулы... У моей Лесли теперь не будет никаких каникул…»

Мы примчались в Хаммерсмит. Я всё ещё надеялась, что она просто простыла. Но все знали: в эту больницу попадают с самыми сложными случаями. Мама держала меня за руку, пока папа пробивался через пробки.

Я лишь молилась, чтобы с моей подругой всё было хорошо. Мы только вчера вечером зависали на телефоне; мама даже ругала меня, что я вечно запутываю длинный шнур от трубки.

Так было всегда, когда звонила Лесли, — я не могла сидеть на месте и постоянно расхаживала по кухне, заливая комнату смехом от её шуточек.

Солнце спряталось за облака, когда мы вышли из машины. Я шла быстро, почти бежала за родителями, а их взволнованные лица пугали меня всё сильнее.

Длинные, безликие коридоры, насквозь пропахшие резким антисептиком, и вид сосредоточенных, но уставших врачей, что безмолвно скользили мимо, — всё это внушало леденящий, парализующий страх. Но где-то глубоко внутри ещё теплилась крошечная, отчаянная надежда.

Заходя в отделение, мои глаза невольно зацепились за табличку: «Онкология». В тот же миг стало так невыносимо больно, словно мне вырвали сердце. Я, обняв себя за плечи, поплелась за мамой.

Увидев маму Лесли — сгорбленную, с опухшими от слёз глазами — я бессильно прижалась к холодной стене, сжав губы так сильно, что заныли скулы. Они обе плакали, не скрывая горя. И я уже не смела придумывать себе никаких хороших исходов.

А потом, вопреки всему, вышла моя Лесли. Бледная, до прозрачности, но с той самой неукротимой улыбкой, что всегда озаряла всё вокруг.

— Эй, у кого-то тут день рождения, а вы ревёте!

Я подбежала и впилась в неё. Лесли зашептала мне на ухо поздравления и наши ведьмовские заклинания. Моя Милдред Хаббл, моя любимая подружка. Всегда на волне позитива. Она громко запела «Sweet Dreams» Eurythmics — песню, в которую мы влюбились, как только она вышла в январе, наш личный гимн.

Но тут вышел седовласый доктор и отругал её за нарушение постельного режима. Лесли демонстративно закатила глаза, но потащила меня в палату. Белое, стерильное помещение, пропитанное едким запахом спирта, заставило меня снова съёжиться. В её палате было слишком пусто, слишком холодно и слишком очевидно, что она здесь надолго...

Мы устроились на кровати, обнявшись. Я смотрела в приоткрытую дверь на наших мам, которые вытирали слёзы и о чём-то тревожно шептались.

Лесли гладила меня по спине.

— Ну, и где мой тортик? — усмехнулась она.

— Тебя не выпишут? — приподнялась я.

Лесли вздохнула, и слёзы покатились по её щекам.

А я наконец поняла: это что-то серьёзное. Не простуда.

— У меня рак... Моя кровь не годится для ведьмовских игр. Я...

— Моя милая Фет, я забыла тебя поздравить, — перебила её вошедшая миссис Бейли, мама Лесли.

Она обняла меня, крепко прижала к себе и поздравила с днём рождения. Не такой я хотела этот праздник. Не такими я представляла свои четырнадцать. У нас были совершенно другие, грандиозные планы! Родители купили нам билеты в Париж. Мамина подруга должна была взять нас под своё крыло. Мы собирались объедаться французскими вредностями, учиться колдовать, как настоящие ведьмы, и обязательно влюбиться. Найти самых красивых французских парней и беззаботно тусить с ними по улицам города...

Но моё лето прошло в ежедневных визитах в больницу. В конце июня мы с Лесли превратили её палату в наш собственный Париж. Развесили по стенам постеры с Эйфелевой башней, картинки с Монмартра и принесли книги на французском. У меня был ярко-красный берет, у неё — элегантный чёрный. Мы читали вслух историю Франции, смеялись, пытаясь заглушить страх, а потом приходила медсестра. Она осторожно клеила пластырь на её тонкую руку, к которому крепилась длинная трубка от пакета с прозрачной жидкостью. Лесли называла это «зельем от вредности», и даже тогда она старалась улыбаться. Но я видела её взгляд — испуганный до глубины души.

А потом наступал «метод очищения ведьмы», как мы это называли.

— Кажется, врачи пытаются отравить мою чёрную ведьму, — Лесли говорила сквозь спазмы, и её голос был изломан болью. А я, сжимая в дрожащих руках металлический тазик, плакала, пока её выворачивало наизнанку.

Я приезжала к ней каждый день. Была рядом, когда с её головы осыпались последние блестящие чёрные кудри, теряя свою магию. Даже когда её совсем выматывало, когда силы покидали её хрупкое тело, она просила: «Почитай ещё...». И я читала, монотонно, сквозь ком в горле, а она слушала, и сквозь смертельную усталость пробивались её старые, знакомые шутки — то колкая реплика, то ворчание про очередного напыщенного герцога из наших любимых романов.