Голос, спрятанный в молчании

Глава 3

18 августа 1988 год, Лондон

«Кажется, я тебя окончательно забросила. Столько всего произошло за эти годы, хотя, по сути, ничего по-настоящему стоящего. Ну, не буду же я тебе писать про одну только учёбу! Со всеми одноклассниками я в отличных отношениях, но на вечеринки не хожу. Хэллоуин теперь — наш уютный семейный ритуал: мама, папа, тыквенный пирог, фильмы и много смеха. Лесли бы точно одобрила. Сегодня мама наконец-то безоговорочно поддержала моё решение учиться в колледже Илинг. Я уже зачислена! Ура! Я поняла: литература — это моё призвание, моя страсть. Так что, возможно, теперь я буду писать тебе чаще…»

Первый день в колледже оглушил меня с порога. Это был настоящий калейдоскоп звуков и визуальный взрыв моды, словно я оказалась в живом каталоге «Бурда». Ребята в клетчатых рубашках и потёртых джинсах-клёш горячо спорили о песне Tracy Chapman «Fast Car»; девушки в ярких легинсах и пышных юбках щебетали о скандальном эпизоде «EastEnders»; и повсюду — кричащие самодельные плакаты с призывом помочь бастующим шахтёрам.

Я сжимала свой новый, пахнущий кожей портфель — родительский подарок, полный надежд. В этот день я чувствовала себя и затерянной песчинкой, и окрылённой птицей. На первую зарплату, заработанную в папином магазине, я купила строгий блейзер с подплечниками и юбку-карандаш — мой первый доспех взрослости. Туфли-лодочки выстукивали по щербатой брусчатке чёткий, неумолимый ритм, который я отчаянно пыталась вбить в собственное сердце.

Внутри, среди конспектов, покоился мой дневник. Белый, как чистый лист, украшенный Милдред Хаббл. Он уже хранил первую запись: «Лесли, ты бы рассмеялась, но я изо всех сил стараюсь выглядеть на сорок, чтобы меня не проглотили здесь заживо».

Мы же мечтали об этом университете вместе. И наша мечта сбудется. Теперь я жила за двоих. И этот дневник стал нашим тайным храмом знаний, где дружба обрела бессмертие.

Мой первый урок, «Введение в английскую литературу», проходил в старом корпусе. Преподаватель, почтенный мужчина с седыми бакенбардами, с глубоким чувством прочёл нам строки из Джона Мильтона, «Потерянный рай»:

«В любви ищи радостей, не в страсти, в которой нет настоящей любви. Любовь облагораживает мысли, возвышает душу, она основывается на разуме и благоразумна; она послужит тебе лестницей, по которой ты можешь возвыситься до любви небесной, если не погрязнешь в чувственных наслаждениях…»

Мой взгляд блуждал по золоту осенних клёнов за окном, а мысли уносились в Портри, к маяку, к Лесли. Странно, но лишь через строки давно ушедшего поэта горечь утраты вдруг обретала чёткие контуры, становилась почти осязаемой. И её последняя просьба, которую я хранила, словно сокровище, открывалась мне в новом, пугающем свете.

В школе я никогда не стремилась к встречам с мальчиками, хоть и предложений хватало. Моё сердце принадлежало книгам. Шуму ветра. Безмолвию долгих, уединённых прогулок. Конечно, их внимание было приятно, но на это просто не было времени. «Быть может, здесь я обрету нечто большее», — мелькнуло в сознании. Я окинула взглядом своих шумных, ярких однокурсников и с горечью усмехнулась: на их фоне я казалась самой настоящей мамой.

Прослушав лекцию о смысле любви и веры, я неспешно спускалась к выходу, когда вдруг меня резко взяла под руку невысокая девушка с чёрными длинными волосами, утончённой внешностью, в красивом чёрном платье в горох. Я опешила, едва не споткнувшись.

— Не тормози! Тут один несносный лорд пытается меня на свидание пригласить, а я совершенно не хочу, — выпалила незнакомка, ускоряя шаг. — Я вообще не в ту аудиторию зашла.

Её серые глаза умоляюще посмотрели на меня, а потом она рассмеялась и тихо буркнула:

— Притворись, что тебе тоже смешно.

Я неуверенно хихикнула, выдавив из себя подобие смеха.

— Ты вообще смеяться умеешь? — улыбнулась она и снова залилась смехом.

Я пыталась изобразить веселье, остро ощущая, как все взгляды прикованы к нам. Яркая, искрящаяся девушка и я — в своём костюме сорокалетней дамы.

Когда мы вышли на улицу, она продолжала тащить меня через кампус. Потом, оглядевшись и убедившись, что парень не увязался, выдохнула с облегчением.

— Одетт Морель, — она поправила своё платье, слегка потеребив подол.

— Фет Конли.

— Будем дружить, — решительно заявила она. — Ты на литературе?

— Ну да... А ты?

Она снова осмотрелась.

— Юридический. Буду защищать светских леди от назойливых кавалеров, — подмигнула Одетт. — Сколько у тебя ещё пар?

— Ещё семинар, и всё.

— У меня тоже. Значит, есть время для обеда. Голодна?

— Не особо...

— На диете? — она осмотрела меня с ног до головы. — Костюмчик у тебя топ.

И меня словно встряхнуло. Она так напомнила мне Лесли. Только напористее и взрослее.

— Судя по взглядам других, я выделилась, — смущённо призналась я.

— Забей. Пошли обедать, у нас вся студенческая жизнь впереди. А на голодный желудок учиться сложно.

Моя новая подруга Одетт оказалась ярчайшей вспышкой в Илинге. Первый год я не вылезала из библиотеки, с головой уходя в «Грозовой перевал» и Вирджинию Вулф, яростно споря на семинарах о феминизме у Маргарет Тэтчер. А вечерами меня затягивало в водоворот жизни, которую вела Одетт.