Голос, спрятанный в молчании

Глава 9

18 декабря 1989 года, Лондон

«Пару дней назад я писала о выборе и поступках героев семнадцатого века. Какие же всё-таки рыцари в них были прекрасные. Как красиво говорили! Целая вселенная легенд, сонетов и поэм, созданная, чтобы объяснить одну простую вещь — как должен вести себя мужчина, когда пытается проявить внимание к девушке.

Дилану бы у них поучиться. Хотя нет, о чём это я? Его самолюбие даже не проникнется к ним, он сочтёт это слабостью или, того хуже, — скучной литературной ветошью.

Пусть Санта подарит ему на Рождество самый романтичный из всех романов. Посмотрим, сможет ли он прочесть между строк. И сможет ли он вообще что-то понять...

И пойму ли я сама, чего жду от него в ответ?»

Я вполне могла бы отказаться, но это сочли бы не просто дурным тоном, а прямым оскорблением. Родители Дилана, похоже, тщательно формировали список приглашённых. И уж точно я не могла не рассказать об этом своим родителям. Узнай они, что их дочь впервые им солгала, это стало бы для них ударом.

Зажимая в руке плотный картон приглашения, я спустилась в гостиную. Родители, уютно прижавшись друг к другу, смотрели новости. Голос диктора на экране рассказывал о забастовке машинистов, но их крохотный, надёжный мирок казался нерушимым. Я смотрела на их спокойные лица, на отцовскую руку, нежно лежащую на мамином плече, и отчаянно хотела, чтобы это мгновение длилось вечно.

— Мам, пап... — мой голос прозвучал неестественно резко, словно расколов тишину.

Они обернулись, улыбаясь.

— Семья Эвансов приглашает нас на Рождественский ужин... Завтра.

Мама медленно опустила ноги с дивана.

— Завтра? Но, Фет... мы не успеем подготовиться! — она обвела комнату растерянным взглядом, будто ища утешения среди мерцающих гирлянд и чулков на камине.

Отец не моргнул. Медленным, непривычно властным движением он поднял пульт, щёлкнул — и голос диктора оборвался на полуслове.

— Хорошо, — твёрдо сказал он. — Значит, завтра идём.

Мама дотронулась до его руки:

— Питер, ты хоть понимаешь, о чём речь? Эвансы! Та самая семья из Суррея, их особняк, их... Мне нужно платье. Фет тоже... Ты вообще смотришь на это так спокойно. Ты что, знал про ужин?

— Да, — коротко подтвердил он. Затем посмотрел на меня, и в его глазах не было привычной отцовской нежности, лишь холодный, почти хищный расчёт. — Их сын, Дилан, пару дней назад заезжал в магазин, расспрашивал про наши планы. Умный парень. Чувствуется, что с перспективами. Очень... целеустремлённый.

Я буквально оцепенела от этого открытия. Значит, Дилан Эванс заезжал к отцу, и тот молчал все эти дни. Вот почему он тогда так ухмылялся на перерывах!

— Нет! Я не пойду! — выкрикнула я, сама испугавшись собственного тона. Повысить голос на родителей — впервые в жизни. Сам звук моего голоса испугал меня больше, чем угроза отца.

Отец поднялся. Его тень полностью поглотила меня.

— Для меня, Фет, это крайне важный ужин. Возможность завязать деловые знакомства. Их семья — значимые фигуры в нашем кругу. А нас пригласили как семью.

Он взял газету, сложенную на кресле, и направился в спальню, отрезая любое дальнейшее обсуждение.

Мама подошла и обняла меня, но в её объятиях я почувствовала лишь смирение.

— Папа прав, милая. Мы ведь семья. Мы должны быть вместе. — Она поцеловала меня в макушку. — Пойду, прилягу. Голова что-то болит.

Я лишь слабо улыбнулась в ответ. Ужин так ужин. Единственное, что хоть как-то утешало: среди множества глаз «мистер Совершенство» будет вынужден соблюдать этикет...

Утро девятнадцатого декабря, субботнее, не задалось с самого начала. Я разбила тарелку, хотя папа шутил, что это к счастью. Даже Одетт укатила со своим юристом куда-то гулять по городу. А мне так нужен был хотя бы час её поддержки по телефону. Потом началось сумасшедшее обсуждение платья. Мама настаивала на бежевом платье в пол, папе нравилось атласное чёрное, но я выбрала серое с блёстками.

Я достала из шкафа свою самую роскошную вещь — платье Bob Mackie, которое Одетт со своим фирменным смехом вручила мне на восемнадцатилетие со словами: «Сияй, моя рыжая чертовка!»

Тогда это казалось шуткой. Теперь же его тяжесть, расшитое жемчугом и бисером, ощущалась как доспехи. Каждая бусина была каплей уверенности, которая мне так была нужна. Одетт явно знала, что мне дарить.

Я не стала делать макияж. Это же не смотрины. Буду в их изящной упаковке, но со своим лицом.

До особняка в Суррее мы ехали целый час. Все шестьдесят минут я пересчитывала бисер на своём платье. Делала вид, что слушаю папины деловые рассказы и мамин смех, но тревога и волнение поглаживали меня по голове. Хотелось открыть дверь и наполнить салон холодным воздухом. И сбежать. Но подвести папу я не могла. Он прав, для него это хороший шанс выбраться из середины и стать успешнее.

Наконец, мы миновали тёмный лес, и машина подкатила к чёрным кованым воротам. За ними, в глубине ухоженного парка, стоял большой, освещённый, надменный особняк. А внутри меня ждала встреча... С ним.