Голос, спрятанный в молчании

Глава 16

8 октября 1990, Лондон

«Если всё прочее сгинет,

а он останется — я ещё не исчезну из бытия;

если же всё прочее останется, но не станет его,

Вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое,

и я уже не буду больше её частью...»

«Грозовой перевал»

«Я осознала, как несправедливо была критична к миру светского общества. К моему удивлению, он порой полон истинной доброты. Волнение — это лишь питательная среда для наших страхов, которая застилает глаза. И тогда не замечаешь, что всё то помпезное, что Клер выстраивала для нас с Диланом, делалось ради сына. Ради семьи, а не просто ради фамилии. Она любит его, как любая мать, желающая своему ребенку только лучшего. Наверное, все матери таковы. Моя мама ведь тоже желает мне добра, просто без той роскоши, к которой мы так и не привыкли...»

Девушки суетились вокруг меня, словно вокруг безжизненной куклы. Я лишь покорно ждала, втайне моля взглядом дверь, чтобы вот-вот ворвалась Одетт со своим безумным смехом и спасла меня. Но протокол, который неумолимо отсекал моих близких, держал её в зале. Им было дозволено ждать лишь в гостиной, и это при условии, как уточнила Клер, «учитывая желание Дилана». А он, конечно, планировал общаться с теми, кто выгоден его будущим гостиницам.

Наш выход ещё ждал своего часа. А помолвка, согласно расписанию, уже шла полным ходом: шампанское и светские беседы без нашего участия. Гости собрались, их голоса и музыка доносились до второго этажа. Одна из девушек аккуратно надела мне на запястье браслет: мелкий жемчуг с золотым замочком и крохотными камушками. Мамин. Единственная частичка подлинности во всем этом маскараде. И то лишь потому, что Клер соизволила разрешить.

Помощницы хранили молчание. Я пыталась заговорить с ними, рассказывая о книгах, но их дежурные улыбки, казалось, отгораживали меня. Я чувствовала себя чужой даже среди прислуги.

Но затем третья девушка, с красивыми голубыми глазами и нежными чертами лица, наклонилась и тихо прошептала:

— Эти пигалицы выплясывают перед хозяйкой. Мне понравился ваш рассказ про «Грозовой перевал», завтра возьму в библиотеке. Вы прекрасны. И очень добры.

Я улыбнулась. Её слова растеклись по телу мурашками. Значит, не всё так плохо.

Они отошли, и я посмотрела на себя. Мои волосы уложили в строгий пучок, выпустив несколько искусственных локонов. Макияж — сдержанный, в тон платью. Только розовая помада нарушала монохром.

После шампанского в гостиной мы с Диланом должны были спуститься и стать главным экспонатом вечера: стоять, улыбаться и ловить на себе восхищённые и оценивающие взгляды. Я не могла подойти к гостям первой — только рядом с ним. А ещё будут журналисты... Меня спасала лишь одна мысль: он будет рядом.

— Готова? — голос Клер Эванс заставил меня вздрогнуть.

Она вошла в голубом обтягивающем платье, сверкая украшениями. Статная, безупречная. Мы смотрелись скорее как мать и дочь, а не свекровь и невестка.

Она создала идеальный образ.

— Уберите эту шпильку с цветком, — её пальцы легонько щёлкнули у моего виска. — Никаких украшений в волосах. Она должна выглядеть естественно, но безупречно. И... — она бросила взгляд на мамин браслет. — Ладно, его оставим. Я помню, ты просила. Теперь в кабинет, там ждут Дилан и мой муж. Нужно сделать пару снимков для заголовков газет.

Фотосессия шла под безжалостную диктовку Клер: «Улыбнись... Шире... Не так напряженно... Смотри на него с нежностью...». Я выдохлась, а впереди маячили ещё четыре часа, превращающие меня в экспонат. Восковую фигуру из музея Мадам Тюссо, с застывшей, неестественной улыбкой.

Когда мы с Диланом, рука в руке, ступили в зал, я кожей ощутила каждый взгляд. Не одобряющий — а пристально изучающий. И среди этого моря чужих, холодных лиц я вдруг увидела их.

Мама и папа стояли, прижавшись к высокой колонне, словно стремясь раствориться в чуждой им роскоши.

Папа, обычно такой несгибаемый, съёжился, онемев от этой картины. Его кулак беспомощно сжимался и разжимался. Поймав мой взгляд, он передал такую щемящую боль, что у меня оборвалось что-то внутри. Он видел, как его дочь превратилась в застывшую куклу.

Мама... она не плакала. Но её улыбка, кривая, натянутая, словно тонкая плёнка, не скрывала страдания. Она поймала мой взгляд и тут же опустила глаза, будто боялась, что я прочту в них: «Мы совсем не так это представляли».

А потом подошла она. Сара. Чёрные волосы струились до плеч. Дорогие, но сдержанные украшения. Идеальная фигура модели. Всё при ней. Не кричащий образ, а изысканный. Серое платье струилось при каждом её движении. Её карие глаза сразу же впились в Дилана. А улыбка... это была не улыбка подруги. Она смотрела на него с восторгом. Всё её внимание безраздельно принадлежало ему.

Она виртуозно порхала в светской беседе, словно невидимыми нитями вплетая воспоминания об их общем прошлом, намекая на встречи в загородном клубе, где для меня не было ни одного шанса оказаться. Она стояла слишком близко, и её удушающий шлейф дорогих духов вытеснял тонкий аромат моих роз. Каждой клеточкой своего существа она кричала: я — лишь досадная временная помеха, случайная, легко стираемая ошибка в величественной биографии Эвансов. Иллюзия моей стойкости таяла с каждым её словом. С каждым едким намёком, с каждым рассказом о свежем разводе в их кругу, и её взгляд, полный завуалированного злорадства, скользил по мне. Насмешка, упакованная в изысканный шёлк.