Голос, спрятанный в молчании

Глава 18

25 декабря 1990 года, Лондон

«Я почти свыклась с ролью невестки Эвансов. Дилан поддерживает меня, но я вымотана. Бесконечные светские вечера, учёба, от которой не остается ни сил, ни желания, — всё это сливается в один утомительный поток. Особенно тяжело мне даётся его мать, Клер. Она не унимается, пытаясь слепить из меня некое подобие себя, втиснуть в рамки, которые мне чужды.

Я сопротивляюсь. Этот бунт неизбежно ведёт к ссорам, которые Дилан старательно пытается примирить. Получается какой-то замкнутый, изматывающий круг...

Его день рождения тоже прошёл со скандалом. Я просто отказалась стоять с её свитой подруг, а провела вечер в компании Одетт и Бернарда. Клер, кажется, никогда не смирится с тем, что я не вписываюсь в её светский мир, что я — просто Фет. Хорошо, что Дилан тогда встал между нами, защитил меня. Но даже этот его поступок она продолжает комментировать практически на каждом нашем совместном ужине, так или иначе намекая на моё несоответствие.

Недавно, работая над эссе по драматургии эпохи Реставрации, я перечитывала Мольера. И вот, среди всего этого, меня словно осенило. Я поняла, кто я в этом доме. Я — господин Журден. Меня учат, как нужно держаться, как говорить, как улыбаться. Только вот Журден сам стремился к этим знаниям, сам искал их. А мне же всё это навязывают, буквально вколачивают силой. И Дилан... Он словно наблюдатель. Стоит в дверях, с каким-то умилённым выражением лица, и смотрит на мои «уроки».

Смотрит, словно ждёт, когда же его, эту «неотёсанную куклу», наконец-то превратят в изящную фарфоровую статуэтку, пригодную лишь для украшения каминной полки...»

— Дилан, я хочу провести Рождество с семьёй. Ты же знаешь про нашу традицию... — я опустилась на край кровати, чувствуя, как от этой простой просьбы внутри всё сжимается.

Но Клер Эванс и слышать не хотела о моих желаниях. Формально я была ещё невестой, однако всеми фибрами души чувствовала себя уже женой — женой, у которой нет права на личные традиции. Дилан в это время пропадал в новом офисе, с головой уйдя в стройку своей мечты, лепя из ветхого здания будущую гостиницу.

А мой мир сузился до размеров их особняка. После учёбы я должна была приезжать сюда, листать каталоги платьев, слушать бесконечные идеи по поводу свадьбы, пить чай с её подругами, делая вид, что мне это хоть сколько-то интересно. Всё моё свободное время поглощала эта женщина. Я стала плохо спать, потому что только ночами могла писать работы и готовиться к семинарам, выкраивая минуты и для Дилана. Он как-то мягко заметил, что, возможно, мне и не стоит так самозабвенно погружаться в учёбу.

— Тебе нужно просто быть счастливой, — вот и вся его забота.

Я должна... «Должна» — какое интересное, какое всепоглощающее слово. Я — всем, а вот мне — никто и ничем. Никто так и не спросил, почему я так хочу учиться, почему мечтаю о работе в издательстве.

Одетт обижалась, что мы редко видимся, а я лишь корила себя, не находя сил даже на оправдания. Я устала. Не от него, а от этой помпезной, надуманной жизни.

Будь я в семнадцатом веке, может, и визжала бы от восторга. Но не сейчас. Мне до слёз хотелось в свою старую комнату, к родителям, к простому завтраку из тостов. Но я была постоянно занята, а когда приезжала к ним вместе с Диланом, как тут можно было откровенно поговорить? Не станешь же жаловаться на его родных, на ту самую семью, частью которой мне теперь предстояло стать.

— Фет, это наше первое Рождество в качестве жениха и невесты. Мы обязаны быть вместе. А утром я привезу тебя к родителям, — Дилан застёгивал рубашку, не глядя на меня.

— Знаешь, у меня впечатление, что даже после свадьбы твоя мама будет контролировать нашу жизнь. Её ворчание начинает меня угнетать.

Дилан рассмеялся, и этот звук показался мне таким же гладким и холодным, как запонки в его манжетах.

— Милая, мама... она сложная. Не спорю. Но она желает нам только лучшего.

Я отложила тушь. Мне не хотелось играть эту роль. Краситься ради чужих тёть и дядь? Я поймала своё отражение в зеркале: на меня смотрела не девушка девятнадцати лет, а какая-то уставшая незнакомка с очень бледным лицом. Мне не нужна была косметика, чтобы чувствовать себя хорошо. Мне нужен был просто мой дом.

Я встала и подошла к нему вплотную.

— Расстегни.

— У нас нет времени на твои капризы, — Дилан обнял меня со спины, и его дыхание обожгло кожу.

— Я хочу переодеться, — буркнула я, чувствуя, как закипаю.

— Ты с мамой согласовала новое платье?

Врать я не умела — слова застревали комом в горле, предавая собственное «я». Сказать «да» означало бы разом сдать все позиции и навсегда запереть в себе ту самую «чужую», в которую так старательно превращала меня Клер. Разве наши с ним отношения, эта хрупкая надежда на понимание, могли строиться на такой лжи?

— Нет. Я хочу переодеть бельё, — оно действительно давило. И в этом была моя маленькая, жалкая правда.

Он аккуратно расстегнул молнию и поцеловал меня в плечо.

— Не задерживайся. Скоро начнут собираться гости. Твоих родителей я встречу сам.