Голос ветра

Голос ветра

Из всех времён года Ильма больше других не любила весну. И странно было даже ей, само чудно – как же так? Отступает холод, протяжная метель уходит, злая, что не удалось до конца жизнь усыпить, и трескается лёд на озёрах, и те, запертые прежде как в могилах, проступают, понемногу восстают из зимнего сна. Не люби она зиму – её б никто не укорил. Холодно, темно, да и страшно. В голодный год волчьи стаи собьются, а в темноте, когда и тропы не разглядишь – встретиться с голодным зверем значит верную смерть. В год же урожайный всё одно – туго. Дров нужно больше, дальше за ними приходится ходить, да и рыба вся – нырк – вниз – не блудоумка, хоть и рыба всего-то! Словом, рыбалить тоже приходится тяжко. А зверя охотой шибко не постреляешь по зиме.

Так и живётся запасами трудолюбивых дней осенных да летних. Что заготовили, чего засолили – на то и весь счёт будет, а остальное по домерку, по добавку – как боги рассудят!

Но Ильма с детства зиму сносила легко. Не пугали её ни шубы, ни платы тяглые, в которые закутывали её родители, а после и она сама, да так тепло укутывали, что и шагу ступить нельзя, а стоять тоже горько! Простоишь – пробьёт жаром, а холод коварен, тут же за горло схватит, зазнобит и лихая пришла. Добро, если оклемаешься! И голоднее становится. От холода в животе как бы опустевает, да не в добро как будто – евши или не евши, а пустеешь быстро!

Но Ильму и это не страшило, и волчий вой не пугал, и холод, что порою худые дома так сковывал, что поутру мёртвых хозяев, синих-синих, бездыханный находили.

Поняли бы Ильму и тогда бы, когда она б сказала, что не любит лета! Тут, конечно, понятие больше бы у молодёжи было, но и тот кто стар – верно помнил, что в годы светлые, смешливые, когда погулять хочется, да у костра посидеть, да в воде порезвиться досадно бывает на поле стоять, потом обливаясь, или же по лесам бродить – запасы к зиме да на день грядущий собирая. Мошка, жара, духота, за день, бывает, не продохнёшь, а поутру опять – да то же дело. И вроде бы и отлынивать не станешь – для себя ж стараешься! – для дня своего да для зимы грядущей, а всё ж досадует!

Особенно досадовать можно, когда, к примеру, дочь наместника – Агне – свободная сидит. Наместник власть свою не упустит, да и без того услужить ему многие рады, надеются, что зимою, да если придёт час недобрый, не оставит наместник, вспомнит дела былые!

Оно-то может и не оставит, да только краюшку труда своего положить придётся… Агне же от того свободнее многих.

Но к труду была привычна Ильма, да такая привычная, что даже Агне не завидовала никогда. Даже напротив – как в насмешку –сочувствовала ей. И словом не могла сказать, и умом не могла выхватить причину такого сочувствия, а гляди ж, не девалось сочувствие! Что-то было такое во всём этом укладе, да ловилось что-то во взгляде Агне, и щемило в груди…

Не было причины для злости летней у Ильме!

Это же и про осенные дни можно сказать. Труда больше, да всё он как лихорадочнее идёт, всё надо успеть, и урожай, и дом утеплить, и одежду справить, и запастись, и ещё чего-то…

Суетно! Да и зима совсем уж на пороге, считай, что из-за угла заглядывает, и дни темнее, и солнце ниже, облака всё тяжелеют, вот-вот упадут! Не падают, несчастные, висят грозовым знамением, седым стягом зимы.

Ждут!

И дождит без всякого отдыха, а бросать труды нельзя – дальше холодами по ночи прихватывать станет. Терпи, чего уж…

Но Ильма и это сносила без всякой брани, даже той, что в мыслях звучит, а на языке как сползает, ненужная. Сносила Ильма и осень, и лето, и зиму даже, а вот весну не любила. Даром, что солнце вставало всё выше и всё отчётливее проступали деревья в весенней дымке, и сходили льды, и оживали птицы…

Приходил со всем этим и ветер… особенный ветер, которого Ильма боялась. Нет, он вроде бы и холодным-то не был, ну разве же не холоднее зимы ему быть? А вот всё же – что-то было в нём жуткое, и трепал ветер тот волосы, и легко кружил ткани её рубахи и сарафана, и бесновался меж пальцев, не то звал куда, не то говорить хотел.

Казалась Ильме с самого детства, что ветер как бы играет с нею, с нею одной, да что хуже – за нею подглядывает! Куда она – туда и он. Ни на шаг!

И весною ветер бесновался в самую силу.

Старая Айла ей в детстве ещё сказала такое:

– Ветер как ветер, он служит богам куда отправят его, там и кружит.

Не была может и старой Айла, а всё ж ослабелая была. От этого и за детьми смотрела, кто-то же должен? Да и как оно – без пользы жить?

Ей и поведала Ильма о весеннем ветре.

– так значит, боги его за мной отправили? – не понимала Ильма, не знавшая, что понять это как истину и принять её как высшее что-то, неведомое, ей не удастся и за все свои годы. Самое простое будет – позабыть для всех о ветре, да ещё лучше – не говорить никому, не помогут.

– Боги, – отвечала Айла, – каждый человек им нужен на что-то.

– И я? – тогда не верилось, да и сейчас Ильме не верилось, ведь она – маленькая девочка тогда и обычная женщина сегодня. Что богам нужно? Живёт, семью имеет, в лачуге чисто и тепло, зиму прожили – богам слава!

А может быть Ильма ещё в детстве сошла с ума?

Но нет же! Она же чувствует, ясно чувствует, как сейчас, скобля доски пола, что гуляет по комнате ветер, да не такой, как принять было б можно, а такой, какой следует за нею шаг в шаг. Она к скамье – он за нею, она к двери – он тут как тут, и следит как бы кто-то, следит!