Голубые крылья: 2073

Глава третья. Оборванные крылья.

В небе пасмурном парили
божьи ангелы вдвоём
— из ружья их подстрелили,
сорвали крылья под дождём...

Тетрадь Тео

Когда Мишель узнала про моё первое голубое перо, она четверть часа, не меньше, не могла вымолвить ни слова, подавляя подступившие слёзы. Я меньше всего на свете хотел причинить ей боль, но мне было страшно и не с кем поделиться, кроме неё... К тому же, мы всегда, с первого класса, всё друг другу рассказывали. Когда слёзы отступили от её глаз, она сказала, что ей, может быть, тоже нравлюсь не я и крылья растут вовсе не из-за меня... Я, конечно, знал, что это неправда, но не стал ей противоречить. Я просто подошёл к ней, крепко обнял и напомнил, что она моя лучшая подруга и я всё равно её люблю, хоть и по-другому, не так, как ей хотелось бы.... Но я люблю её.

"Мы же давно решили, что поженимся, родим пятерых детей и ещё пятерых возьмём в детском доме, заведём лабрадора, добермана, хаски, таксу, пуделя... Умрём в один день и нас похоронят в двухэтажном гробу", - напомнил я ей о наших детских планах на будущее, и она засмеялась, вытирая предательские слёзы рукавом.

***

Из-за растущих голубых крыльев я стал стесняться, а точнее бояться, переодеваться в школьной раздевалке, если только я не был там один, разумеется. Да и в одиночестве приходилось наскоро и нервно менять рубашку на футболку (или футболку на рубашку), пока никто не вошёл и не увидел меня... Но больше всего я боялся предстоящего медосмотра.

Я пытался перекрашивать перья в белый цвет, но краска лишь присыхала к ним и отшелушивалась, а перья оставались голубыми. К тому же, за ночь почти все перья осыпались и на их месте вырастали новые... Но на несколько часов этой процедуры могло хватать, поэтому Мишель приходила ко мне с утра, до уроков, и тщательно закрашивала все новые перья. Без неё мне было не справиться, ведь самому достать до крыльев непросто, а краска брызгалась (или распылялась из баллончика) куда попало, но не на перья, и весь этот урок рисования занимал раз в десять больше времени, если я сам был и холстом, и художником.

Маме я обычно говорил, что Мишель придёт помочь мне доделать домашку по математике или я помогу ей с задачкой по химии и всякое такое... Но она, конечно, что-то подозревала, да и было отчего подозревать, я ведь раньше никогда не запирался в комнате, а теперь приходилось постоянно... Хотя, мне думается, она подозревала совсем не это, когда мы с Мишель запирались в моей комнате по утрам... Да и музыку включали погромче, чтобы мама не слышала наших разговоров... Но я не сразу догадался, честно говоря, отчего мама всегда смущалась, когда мы садились вместе завтракать, да и Мишель держалась как-то неловко и всё время опускала взгляд, когда говорила с мамой, хотя раньше чувствовала себя непринуждённо в нашем доме...

Но сейчас мне так тепло на душе, когда я вспоминаю те завтраки с мамой, Мишель и маленькой Лией...

– Мишель, тебе тост маслом намазать или джемом? – нахмурившись и десять раз откашлявшись спрашивала мама.

Мишель смущённо улыбалась и краснела.

– Нет, я только йогурт... спасибо... Большое спасибо, – тихонько отвечала она, опустив взгляд.

А после завтрака мы хватали рюкзаки и мешки со сменкой, в спешке накидывали куртки, обувались, качаясь на одной ноге и забыв завязать шнурки, и втроем, с Мишель и с моей младшей сестрой, убегали в школу, опаздывая, как правило, на добрых полчаса.

Как-то раз мама подошла ко мне поздним вечером, чтобы пожелать спокойной ночи, и как бы между делом сказала, что Мишель не обязательно приходить рано утром, а если хочет, она может оставаться у нас на ночь... Я растерялся и пролепетал что-то несвязное, но взял её слова на заметку.

В марте Мишель простудилась и осталась спать в своей тёплой постели, пропустив уроки, а я щипцами выдернул себе все перья, чтобы пойти в школу вообще без них, но это, конечно, оказалось очень болезненной операцией, а на месте каждого пера образовались кровоточащие ранки, так что рубашка моментально покрылась красными пятнами. Мама увидела меня со спины, когда я обувался, и, конечно, очень испугалась, сняла с меня рубашку, обработала ранки... А затем, у меня поднялась температура, так что я тоже в тот мартовский день не пошёл в школу... А в тот самый день, как я узнал позже, и был злосчастный мед.осмотр.

Мама лечила меня микстурами и пыталась дознаться, зачем я вырвал себе все перья...Я импровизировал, то есть придумывал какие-то глупые отмазки, но мама в них, конечно, не верила, а потом нашла под зеркалом голубое перо, которое я случайно обронил, когда смёл в совок и выбросил все остальные. Мама долго молчала, глядя в пол, а когда наконец подняла глаза, я с ужасом увидел, что они полны слёз. Но мама по-прежнему молчала. И так же молча ушла на кухню.

На следующий день я почувствовал себя лучше и убедил маман, что я совсем не болен и ей можно пойти на работу. Вечером, в то же время, что и всегда, я услышал шум и треск от поворота ключа в замке, отвлекся от уроков, подошёл к маме, помог ей снять пальто и промямлил что-то вроде того, что мне нравится один парень из нашей школы, но это всё несерьёзно, это пройдёт, а вообще-то я люблю Мишель и сначала все перья были белые... Мама только кивнула, помолчала с минуту, а затем спросила, что приготовить на ужин.

вторник, 3 октября

Я уже упомянул, кажется, что мама разрешила Мишель оставаться у нас с ночёвкой? Так вот, тот наш полуночный разговор произошёл ещё до нового года, но Мишель в первый раз осталась на ночь только в первых числах апреля.

Я хорошо помню, что в ту пору промёрзшую за зиму землю ещё покрывали остатки грязно-белого и бурого снега, но рядом уже прорывались на свет первая весенняя травка и цветы мать-и-мачехи — прорывались и замерзали в ночи. Все ждали, что весна вот-вот разбушуется и вступит в свои права, но оттепель никак не наступала. Снег падал до середины весны, хотя первый дождь пролился ещё в феврале... В начале апреля, ночью или под утро, выпадал мокрый снег, к вечеру таял почти без остатка, а по крышам и подоконникам уже постукивал дождь, и весна, казалось, уже наступила... Но ближе к ночи температура воздуха падала и под утро снова валил снег, как будто весна не наступит уже никогда.