Гончар из Заречья

Глава 1

Жирная пена шипела на моих руках, превращаясь из белоснежной в грязную, серо-коричневую. Нескончаемая вереница грязной посуды. Я методично, почти механически, скребла щеткой по застывшему жиру, отмывала пахнущие кислым пивом кружки. Вода в огромном чане уже остыла, стала мыльной и отвратительной на ощупь.

Именно это ощущение – скользкой, жирной, чуть остывшей воды и стало толчком к волне воспоминаний.

Пальцы, погруженные в эту жижу, вдруг вспомнили другое. Вспомнили бархатную прохладу влажной глины и как под моими руками из бесформенного куска рождалось настоящее произведение искусства. Я любила работать под музыку Вивальди. «Лето. Гроза». Её звуки растворялись в тихом шелесте вращающегося диска.

Воздух в мастерской был густым и сладким от аромата свежей выпечки и глазури, и сквозь эти ароматы настойчиво пробивался сырой, землистый запах глины. Моё любимое сочетание запахов, звуков музыки и ритма гончарного круга. Я вела ладонью по ребру вазы, которая росла, тянулась к свету, обещая стать идеальной. Еще миг. Еще одно движение.… Вдруг появилось ощущение, что в голове что-то лопнуло. Больно, очень больно. Мне бы водички.

И в этот миг мир внутри меня перевернулся. Звук круга, музыка - все это осталось снаружи, за тонкой, вдруг возникшей из ниоткуда перегородкой. А внутри осталась только ослепляющая чернота. Руки разжались сами.

Нет...! Последним осознанным чувством была грусть о недоделанной вазе, выскользнувшей из дрогнувших пальцев. И сокрушительное сожаление.

Потом - ничто. Отсутствие всего. Ни музыки, ни запаха, ни времени.

- Эй, новая! Спишь что ли? Таз надо ополоснуть!

Голос, одновременно грубый и с визгливыми нотками, вторгся в сознание. Я от неожиданности вздрогнула, и в этот момент чашка выскользнула из моих рук, с глухим плеском угодив обратно в чан с мыльной водой. Я стояла, упираясь мокрыми руками в край деревянного чана. Перед глазами поплыли круги.

Сейчас я находилась не в мастерской. Кабак “У Гнуса”. В руках не глина, а грязная посуда. Не Вивальди. Гул пьяных голосов, ругань и визгливый смех.

И тело. Чужое тело. Узловатые, вечно холодные пальцы, ноющая спина, вечный голод где-то под ложечкой. Тело Лельки-заморенной, в котором я проснулась три недели назад в промерзшей лачуге, рядом с дрожащим от холода и страха мальчишкой по имени Ярик.

- Ты не мама. Мама не так смотрела, - сказал он тогда, после первой, сготовленной из заплесневелого хлеба, “волшебной каши”. И я, стиснув зубы, чтобы они не стучали, устало улыбнулась.

– Я мама, просто теперь я другая. И у нас с тобой теперь все будет по-другому.

Он кивнул. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.

– Мама, а ты меня не бросишь?

- Опять залипла. Работать то кто сегодня будет?! - повариха Ульяна, грузная и вспыльчивая, шлепнула полотенцем по прилавку, но беззлобно. Она была первой, кто разглядел за заморенной тенью пару рабочих рук и светлую голову. Эта Зоя предложила не выкидывать подгнившую морковку, а протомить ее с тмином - для сытности похлебки, и Ульяна эту идею оценила. Так она и осталась – мыть посуду, чистить овощи, быть на подхвате. За миску похлебки, иногда с косточкой и каравай в день.

Я же, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова взялась за чашку. Смыла с неё жир, ополоснула в чистой воде и поставила на скрипящую полку. Провела мокрой рукой по лбу, оставив прохладную полосу. Взглянула на дверь, за которой оставался Ярик, которого я пристроила считать кружки у входа, чтобы не болтался под ногами. Потом снова опустила руки в теплую, грязную воду.

Выжить, - думала я, счищая нагар с котла. Перетерпеть всё это. А там… а там посмотрим. Ведь глина, прежде чем стать чем-то, тоже долго лежит в земле. И ждет своего часа. Шанс выбраться говорят, есть всегда. Только вот я его совсем не вижу.

В тот день он сидел в углу промерзшей лачуги на груде тряпья. Он смотрел на женщину на полу и ждал, когда она проснется, заорет, ударит его или опять заплачет. Но она лежала совсем не двигаясь, и это пугало его гораздо сильнее ее криков и побоев. Потом она вдруг резко дернулась, закашлялась, ее стало рвать, но из неё ничего не выходило, после чего она с трудом села и посмотрела на него. Но взгляд был совсем чужой, не как у мамы. Мамин взгляд был злым, мутным, пустым. А теперь ее взгляд стал каким-то другим. Растерянным и ласковым. Словно она увидела не его, Ярика, а… кого-то другого, того, кого любят. И от этого взгляда, странным образом, стало чуть менее страшно.

- Эй, малыш.
Голос был хриплый, больной, но совсем не злой.
Она попыталась встать, но не смогла и поползла к нему. И когда холодная рука коснулась его щеки, он не отшатнулся, а наоборот, прижал руку к своей ледяной, мокрой от слез щеке. В её прикосновении ощущалась нежность, как раньше. А как было раньше, он никак не мог вспомнить, но точно знал, что было хорошо.

Воздух в кабаке был настолько спертым, что его, казалось, можно было резать ножом: липкая смесь кислого пивного перегара, въевшегося в стены пота и едкого чада от горелого сала. Я мыла посуду, и казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в само нутро.

Я, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова принялась за эту нудную, однообразную работу. Нужно очистить от остатков еды, помыть, ополоснуть, поставить. Каждая дочиста отмытая миска была для меня маленькой победой над хаосом.